И стало еще неуютней, когда Дитмар понял, что довести дело до свадьбы необходимо. Во что бы то ни стало. Ради сохранения лица. И ради того, чтоб доказать: это первая жена Эрика была детским увлечением. А настоящей княгиней станет Фрида.
— В любом случае, Эстольд, — обронил Ругерт, — пойми меня, я не хочу вставать у сына на пути. Он ведь со мной только советуется, не более того. Не могу я ему запретить жениться на Фриде, если он того захочет.
Эстольд закатил глаза, но надежды отговорить князя от опрометчивого согласия не оставил:
— Хорошо, Ругерт. Ты уверен в одном, я — в другом. Давай заключим соглашение? Если к Анину дню Эрик не назовет тебе другое имя — венчаем его с Фридой.
— Дитмар? — вопросительно посмотрел Ругерт на графа.
— Несправедливо. Я сделаю так, что моя дочь покорится Эрику. И сегодня же сама станет умолять его о прощении. Они будут счастливой парой.
Сказав это, Дитмар кинул укоряющий взгляд в сторону герцога. Все-таки Стэнгард слишком бесцеремонен. Власть портит даже самых лучших… А ведь какой был приятный юноша! Такой почтительный… Но стал королевским наместником — и куда что подевалось?
Эстольд будто мысли его читал:
— Я в этом не уверен, Дитмар. А я, между прочим, на Эрика виды имею, и еще какие виды. И мне этот брак не нравится совершенно. Мало того, мне не хочется разбирать бесконечные склоки между Эриком и твоей родней — а они неизбежны, или я не королевский наместник. Мне, наконец, глубоко противна твоя дочь. С ней и в свет не выйдешь, ибо глупа чрезмерно. В свое поместье я ее точно приглашать не стану, учти. Я несколько лет вынашиваю планы женить Эрика на Эстиварке. Положим, про Ядвигу я узнал поздно, а самую первую его помолвку, с Изабелью дель Вагайярд, расстроил именно я. Расстрою и эту. Вот увидишь, я женю его на Эстиварке. И не на такой, которую кто-то, пусть даже родной отец, учит покорности супругу!
Ругерт Хайрегард помолчал, потом кивнул:
— Пожалуй, Эстольд прав. Спешить ни к чему. Если Эрику суждено привести в Найнор Фриду — сделает это по весне. Если он не передумает, на Анин день назначаем обручение. Мне кажется, сегодняшняя ссора произошла и потому еще, что Эрик и Фрида плохо знали друг друга. Светские вечеринки — не лучшее место для задушевных бесед. Поэтому, Дитмар, я приглашаю тебя с семьей провести зиму в Найноре. Думаю, Эрик пробудет в столице не так уж долго? — спросил он у Эстольда.
Герцог лишь усмехнулся. И по его хитрой гримасе всем стало ясно — он уж приложит усилия, чтоб подольше не отпускать Эрика в Найнор.
***
Фрида не могла и подумать о сне. Глубокой ночью она сидела перед статуэткой Хироса и, сцепив пальцы в замок, молилась: сделай так, чтобы случилось чудо! О, если бы она могла послать весточку Оттару!
Вернувшись от Хайрегардов, отец влепил ей пощечину и запретил выходить из дома. Молодой князь оправдался полностью. Фрида не знала, каким образом он убедил отца. Сама она по-прежнему верила только Оттару. И у нее осталась лишь одна ночь свободы — в полдень отец увозит всю семью в Найнор, где родители пробудут зиму, а Фрида останется навечно, ибо весной ей предстоит выйти замуж за Эрика. Лишь одна ночь… и никакой надежды.
Она безутешно рыдала, минуты текли неспешно, как густой мед из перевернутых сот, и ничего не менялось.
— Не слышит он твоих молитв? — посочувствовали за спиной.
Фрида вскочила, завизжала отчаянно. В углу ее спальни, в хрупком креслице восседал богато одетый незнакомец. Молодой, важный. Лица его в полутьме было почти не видать, взор притягивали волосы — светлые, ниспадавшие роскошными, тщательно расчесанными волнами на плечи.
Фрида набрала воздуху побольше и завизжала еще отчаянней.
Незнакомец не сдвинулся с места, сидел, закинув ногу на ногу, и похлопывал себя дорогими перчатками по колену. Кажется, он улыбался.
Фрида завизжала на пределе возможностей.
В окне жалобно зазвенели стекла. Снаружи дико взвыла собака, вой и тявканье распространились по парку, перекинулись за ограду. Фрида даже расслышала, как на той стороне площади раздраженный женский голос поинтересовался, кому в полночь загорелось резать свинью. И резал бы уж умеючи, а то что она — визжит и визжит.
Но в ее собственном доме было тихо, как в гробу.
Фрида закрыла рот. Из-под двери, ведущей в гардеробную, доносился раскатистый храп горничной. Дурной храп, неестественный, будто горничная нарочно старалась храпеть как можно громче. Фрида оцепенела: обычно она могла шепнуть что-нибудь, и горничная — специально искала девку с острым слухом, — тут же вваливалась в спальню, вытаращив глаза от усердия. А тут — хозяйка криком исходит, а эта дрянь не чешется! На другой стороне площади люди проснулись — а ей хоть кол на голове теши!