Отец семейства, в одежде циркового силача (лосины и подтяжки), сидел в кресле. Одна нога его упиралась в декоративную резиновую гирю, предназначенную, как дополнительный антураж. В кресле напротив была его жена. Согласно фантазии убийцы – укротительница. Сюртук, цилиндр, в руке кнут, под ногами три плюшевых льва.
Самое страшное было на диване. Мальчик – рыжий клоун с красным носом и шляпой-котелком, в больших туфлях с загнутыми носами и разноцветном комбинезоне, и… маленькая девочка. Нежно-розовое то ли платьице, то ли балетная пачка, белые колготки, аккуратная прическа, руки на деревянной палке, от которой вверх тянулись веревки к люстре. Самодельная трапеция.
Лица всех четверых были раскрашены согласно традициям цирка. Много краски поверх белой основы, выражения нарисованы. У девочки черная слеза на щеке, напомнившая мне знак масти пик, у «силача» синяя звезда вокруг правого глаза, у парня россыпь веснушек и огромные красные губы, у женщины черные веки, словно раскрытые зонтики.
- Кармен? Что скажешь? – выдернул меня Холмс из собственных мыслей.
- Это один человек, - медленно проговорила я. – Человек искусства. Посмотри, это идеальная постановка, как будто он… хм… создавал картину, но не кистями и красками, а людьми. – Я подошла чуть ближе. - Дети в центре, родители по бокам, словно бы прикрывают их. Скорее всего, убийца из неполноценной семьи, поэтому представил собственное виденье ее идеала. Правда, весьма странного… Я бы сказала, что это идеал лишь наполовину… - пробормотала я, увидев еще одно несоответствие. - Тем не менее, он оставил каждому пространство. Обычно, на семейных фото, все члены семьи близко друг к другу. Родители держат детей на коленях или обнимают за плечи, а тут… Выдает одиночество автора. Предоставление личного пространства каждому элементу шедевра говорит об отчужденности, привычке всему находить свое место. Определенно он скрупулезен, аккуратен, одинок, но деспотичен, о чем говорит неоднозначная раздача ролей. Отец – силач, тот, кто должен защищать семью, дочь – хрупкое и нежное создание, ей предназначается трапеция и розово-белая одежда, но мать и сын? – я покачала головой.
- А что с ними не так? – спросил Джон. – Кроме очевидного, конечно же.
- Он сделал мать укротительницей львов, а старшего мальчика клоуном. Логичнее предположить в матери гимнастку или наездницу, но укротительница… даже не тигров, а львов… Думаю, это проекция на его собственную мать, преподнесённую в такой форме. Что касается мальчика… Его макияж самый небрежно-выполненный, это нарочная небрежность, словно насмешка, и котелок набок… Какая-то карикатурная месть, если можно так выразиться. Шарж на родного брата? – я склонила голову на бок. – Вероятнее всего.
- Да, теперь, когда ты это сказала, действительно странно, - кивнул Джон. – Как будто эта половина, - он указал на часть с отцом и дочерью, - из того, как должно быть, а эта, - доктор кивнул на мать и сына, - как на самом деле. Правильные роли и роли перепутанные.
- Верно, - кивнула я.
- Выводы? – подтолкнул Шерлок, жадно всматриваясь в мое лицо.
Не уверена, но, похоже, мой анализ ему только что с чем-то помог. Надеюсь на это, иначе зачем я вообще здесь? Могла бы спокойно прожить и без такого программирования ночных кошмаров.
- Одинокий мужчина за тридцать, недавно потерявший кого-то близкого, скорее всего, мать, творческой профессии. Художник, дизайнер, может даже визажист или парикмахер. Тот, в чьи обязанности входит создание образа, - высказала я свою гипотезу, впихнув в несколько фраз весь анализ, который успела прокрутить в голове.
- А не циркач? – нахмурился Ватсон.
- Нет, - одинаково уверенно отозвались мы с Холмсом, и Шерлок махнул мне рукой, предоставляя возможность объяснить, пока сам он, расправив пальто, присел на корточки и стал рассматривать плюшевых львят через лупу. – Цирк – это ширма, как я думаю. Возможно, еще одна отсылка к его детству.
- Думаю, на втором месте преступления все станет предельно ясно даже вам, - добавил Шерлок.
- На втором? – хором переспросили мы с Джоном.
- Серьезно? Вы что, правда, не заметили? – обернулся на нас Шерлок, поставив воротник пальто.
Ну все, сейчас начнется. Обычно, после этого жеста, следовал монолог, эпиграфом которому всегда было какое-либо ядовито-снисходительное высказывание относительно нашего с Ватсоном интеллекта. И только потом гений частного сыска соизволял перейти непосредственно к совершенному преступлению и закономерностям, выявленным его блестящим умом.
- Я тебя придушу когда-нибудь, - пробормотал Джон, и я была склонна с ним согласиться.