Вячеслав Егорович, взяв теплые пальцы Татьяны в свои, рассказывал ей подробности той трагической ночи, из которой помнил, конечно, лишь самое начало: как они ехали, как свернули с шоссе и блеснул вдруг под колесами «бэтээра» огонь… Рассказывая, он бодрился, попробовал даже пошутить, но единственный его глаз был печален и то и дело подергивался влагой. Татьяна же плакала теперь, не стесняясь, да она просто и не смогла бы удержать слез, хотя врач, дежурившая в эту ночь, и предупредила ее, чтобы она «не распускала нюни», на больных это плохо действует, их нужно всеми силами поддерживать морально. Она и сама это, разумеется, понимала и старалась не плакать — да какая сила заставит женщину не лить слезы при виде такой беды…
Прошел, наверное, целый час, прежде чем они были в состоянии что-либо сказать друг другу. Татьяна сидела на стуле возле высокой койки Тягунова, не спускала с его лица глаз, боясь, как и он полторы недели назад, посмотреть на то место, на ту ужасную пустоту под простыней, где кончались его ноги…
Он понял ее, притянул к себе, поцеловал.
— Не бойся, смотри. Что ж теперь!.. Хотя, ты знаешь, у меня все время такое ощущение, что ноги целы… я даже шевелю пальцами…
— Это я виновата, Слава! Я! — приглушенно вскрикнула она. — Надо было настоять, чтобы ты не ехал в Чечню. Отказался бы, ушел из милиции… прожили бы!
— Ну что ты, глупенькая! — ласково сказал он. — Ты здесь ни при чем. Я же мент до мозга костей! Я же тебе говорил об этом. И как бы я мог отказаться?..
Помолчал, подумал, прибавил с тяжким вздохом:
— А виновата во всем крестная наша мать — политика. Вот уж кого драть надо!.. А себя ты не мучай, не надо. Не судьба, видно, нам с тобой счастьем баловаться…
Она вскинула на него тревожные и непонимающие глаза — что за речи? Но он не продолжил своей мысли, и она поняла его слова по-своему, немного успокоилась. Предложила:
— Слава, ты бы поел, а? Я тебе столько всего понатащила… Смотри: сметана свежая, фрукты, вот сок, какой ты любишь, апельсиновый… Колбаски копченой хочешь? Врач сказала, что тебе все можно, кроме острого…
— Да какая еда, Танюш? Первый час ночи. Слушай, а что, тебе разрешили и ночевать здесь, что ли?
— Да как же мне запретят, Слава?! — Она суетилась у тумбочки, раскладывала продукты. — Ты тяжелобольной, медперсонала в больнице не хватает, а ты ведь у меня, что дитя малое… — Она неуверенно засмеялась, глянула на него с нежностью. — Маленький такой толстенький ребенок… Ты, может, апельсин съешь, Слава? Давай я тебе почищу. Тебе нужно хорошо питаться, имей это в виду, набирать силы.
— Силы… Зачем они? — вздохнул Тягунов, сказав эти слова себе под нос, и Татьяна, к счастью, не расслышала их. — Ладно, давай апельсин. Но и ты тоже ешь, поняла?
В палате запахло югом, живительным и бодрящим ароматом. Ночной теплый воздух вливался в открытое окно, мешался с запахом апельсинов, успокаивал…
— Как там Изольда поживает? — спросил Тягунов. — Знает про меня?
— Знает, да. И собиралась сегодня со мной идти, но ее не пустили. Я-то и сама еле прошла. Штампа нет в паспорте, что жена, а на словах трудно объяснить, что нас с тобой связывает… Ну да ничего, Тропинин помог, главврачу позвонил, тот все и устроил. А Изольда… ты знаешь, она какую-то шабашку нашла, ей Феликс помог. Торгует вовсю, большие деньги зарабатывает. Задумала на квартиру собрать.
— А что за шабашка? — спросил Тягунов, посасывая дольки апельсина. — Чем торгует?
Татьяна нахмурила лоб.
— А я и не спрашивала. Не знаю подробностей, Слав!.. Они какую-то новую фирму организовали… и мука у них, и консервы, и обувь… Короче, спекулянты, если прямо говорить. Как все. Но я уточню, завтра же позвоню ей.
— Ну, я просто так спросил, — сказал Тягунов, откидываясь на подушку. — Хотя… ты все же поинтересуйся, что к чему. Феликс и свинью ей может подсунуть, ему людей не жалко.
— Конечно, поинтересуюсь.
Тягунов доел апельсин, Татьяна вытерла ему губы полотенцем, и он смущенно улыбнулся.