— Да, Игоря я знал, — вздохнул Некрасин. — Хороший был парень! И летчик — от Бога! Мало таких. Вот о ком надо было писать, Людмила Владимировна. Поэт неба. С ним поговорить было — одно удовольствие… Да, но мы отвлеклись. Белянкин сейчас отдыхает после ночных полетов, уже ушел с аэродрома.
— А следующие когда, Вадим Геннадьевич? — Люся затаила дыхание. — Я бы хотела на них поприсутствовать. Ну, пожалуйста, Вадим Геннадьевич! — Она, как маленькая девочка, капризно надула крашеные красивые губы. — Это же романтика для нас, поймите! Для гражданских людей, тем более для женщины.
— Я понимаю, понимаю, — по-отечески улыбался полковник.
Некрасин повел пальцем по толстому стеклу, под которым лежали у него деловые бумаги, в том числе и график полетов, сказал:
— Я вам позвоню, оставьте свой телефон. И, кстати, полистаю вашу газету.
— Я же вам сказала, Вадим Геннадьевич! — Люся поднялась. — Мы стоим на патриотической позиции. Вы же наши защитники, как можно армию охаивать!
Такое заявление Некрасина вполне устраивало. К тому же ему нравилась эта симпатичная женщина-журналист. В их авиационном деле она, конечно, ничего не понимала, но это не беда — ей растолкуют все, что нужно.
Полковник вышел из-за стола, подал Люсе руку, и она на долю секунды задержала его пальцы, сказав:
— Ну, так я буду ждать от вас звонка, Вадим Геннадьевич!
— Конечно, конечно, Людмила Владимировна! — отвечал боевой офицер. Он, разумеется, заметил это чуть-чуть затянувшееся рукопожатие, ощутил тонкий аромат, исходивший от ее мягких и таких доверчивых пальцев… Умеет женщина подать себя! Как такой отказать!
Люсю поводили по аэродрому, показали самолет; она даже посидела в кабине, потрогала крашеными пальчиками какие-то рычажки, поспрашивала: «А это что?.. А это для чего?» Ей вежливо отвечали, растолковывали попроще — может, и поймет…
Потом Вобликову отвезли на командирском «газике» прямо в редакцию.
Глава двадцать третья
Койку Тягунова подвинули по его просьбе к самому окну. Он по-прежнему лежал в палате один, время тянулось медленно, тягостно, развлекаться ему, кроме радиопередач, было нечем, а теперь появилось занятие — смотреть на город и оживленный кусок Задонского шоссе. Метрах в ста от больницы была остановка автобуса, на ней всегда толпился народ: родственники, навещавшие больных, врачи и медсестры, отработавшие свой день, студенты мединститута, в основном, конечно, студентки — бойкие, непоседливые, говорливые. Были они сегодня и в его палате. Вошли шумной стайкой — в белых халатах и шапочках, с сочувственными лицами.
Хирург, который привел их, объяснил Тягунову, мол, это будущие врачи, пятый курс, кое-что уже знают. Они, кстати, помогут медсестрам переложить его, поменять бинты, поухаживать за ним. Вы не против?
Тягунов улыбнулся, шевельнул рукой — мол, делайте все, что считаете нужным, доктор. Я теперь в вашей власти.
Девушки-медики засуетились вокруг него, а он охотно подчинился им, ревниво и болезненно наблюдая за тем, как ловко, проворно работают их руки — само совершенство природы, такой умный и послушный механизм; пальчики одной девушки стали разматывать бинты на разбитой его руке, другая взялась за культи, третья поправила подушку, отошла за чем-то к столу, и он видел сейчас ее ноги — уже слегка загорелые, стройные. Ноги… какое это счастье — иметь их, не думать о том, что они у тебя есть, что ты можешь встать и пойти, побежать, положить их одна на другую, когда сидишь, опустить в горячую воду и попарить, помыть, небрежно поддеть пустую консервную банку или футбольный мяч, надеть туфли или лыжные ботинки, сесть на велосипед и просто прогуляться пешком по этому вот леску возле больницы, подышать свежим воздухом… И все это позволили бы сделать такие прекрасные и послушные ноги, которых не заменят никакие, даже самые лучшие в мире протезы, даже самые совершенные инвалидные коляски с электромоторчиками. Нет-нет, все это не то, ни на каких протезах и ни в какой, пусть и совершенной в техническом отношении коляске человек все равно не почувствует себя тем, кем он был прежде, он не сможет ощущать себя полноценным и хотя бы отчасти счастливым. Как, оказывается, мудра и в то же время скупа природа! Она не дала человеку ничего лишнего, одарила его самым необходимым, чтобы он мог не только существовать, но и ходить, работать, чувствовать, мыслить, видеть и слышать, говорить и общаться с себе подобными… Как это много и какой это бесценный дар и богатство — здоровье!
Вячеслав Егорович вспомнил, как однажды, еще до знакомства с Татьяной, он дома глубоко порезал палец. Обычное дело: чуть-чуть не рассчитал усилия, снебрежничал, нож скользнул с консервной банки, с уже полупрорезанной крышки, и острый, рваный ее край секанул по пальцу, прорезал кожу до самой кости.