— Нет, Виктор Иванович, вы не правы, — в свою очередь, возразил Костырин. — И в любом случае, я как начальник управления не имею права отмахнуться от звонков и сообщений, пусть они и окажутся ложными.
— Да с этим никто и не спорит, Евгений Семенович. — По лицу Русанова было видно, что он все же остался при своем мнении. — Но, с другой стороны, посудите сами: что значит захватить военный аэродром? Взводом его не возьмешь, полк, может, и многовато будет, и где его в городе спрячешь? Разве батальон террористов… Но и это не иголка в стоге сена. Из кого он, в таком случае, состоит? Чеченов в городе если и наберется человек тридцать — сорок, да и те на рынке сидят. Выходит, наши это, русские?
Офицеры сидели у рабочего стола начальника управления, курили, чувствовали себя свободно.
— Конечно, какую-нибудь пакость они на аэродроме учинить могут, — закончил свою мысль Русанов. — Взрывное устройство в заправщик заложить, попытаться угнать самолет… Женщина, которая звонила, могла, конечно, что-то и не понять. А может, спьяну набрала наш номер, наговорила Бог знает что, а мы тут голову ломаем. Сколько уже раз накалывались?
Костырин посидел в раздумье, повертел на плексигласе стола шариковую многоцветную ручку. Потом потянулся к телефону.
— Александр Иванович? Костырин. Как идет расшифровка записи?.. Хорошо, прошу зайти.
Через две-три минуты в кабинет вошел офицер оперативно-технического отдела, поставил на приставной столик небольшой портативный магнитофон. Перед тем, как нажать клавишу, пояснил:
— Женщина почти не изменяла свой голос, модулятором явно не пользовалась. Зажала нос пальцами и говорила.
— Или прищепкой, — хмыкнул Латынин.
— Да, и прищепкой можно, — согласился криминалист. — Разрешите, Евгений Семенович?
— Включайте. — Костырин вышел из-за стола, подошел поближе к магнитофону, сел в кресло.
Женский голос, почти очищенный специальной аппаратурой от искусственной гнусавости, четко произнес:
— Алло! Это госбезопасность?.. Товарищ подполковник, завтра ночью на наш военный аэродром, что на юго-западе, будет совершено нападение… чеченцами… Я вам серьезно говорю: чеченцы аэродром хотят захватить…
— Черт возьми, я где-то слышал этот голос! — воскликнул Костырин. — И не так давно. Но где?
Он поднялся, стал расхаживать по кабинету, напряженно думал.
— Ну-ка, еще разок, Александр Иванович! Послушаем.
— Алло! Это госбезопасность?..
В самом деле, до чего же знакомые, несколько игривые интонации! Так говорят женщины, знающие себе цену, не заискивающие перед мужчинами, даже высокопоставленными, ибо знают, что могут повлиять на них чем-то иным — личным, неотразимым…
Да-да, голос хорошо знаком, это несомненно! Бархатные, намекающие на что-то интонации, своеобразные ударения в словах, манера несколько распевно произносить фразу…
— Ну слышал же, слышал! — досадливо стукнул Костырин кулаком о кулак. — И разговаривал я с этой женщиной. Кажется, по телефону, но когда? А главное, с кем?
Он снова сел к столу, полистал еженедельник — имел привычку записывать почти все свои телефонные разговоры, потом было легче восстановить события… Нет, одни мужские фамилии, ни одной женской!
Наваждение какое-то. Голос стоит у него в ушах. Еще бы какой-нибудь маленький намек. Еще хотя бы одна фраза на ленте магнитофона!..
И вдруг всплыло: …понимаете, я пишу материал по атомной станции… Московский спецназ проводил там, в Ново-Придонске, учения… и картинка перед глазами: молодая, хорошо одетая женщина с распущенными по плечам светло-русыми волосами, которая ждет его у входа в управление… Вобликова! Корреспондент! Он, помнится, не дал ей интервью…
У Костырина от волнения даже пот на лбу выступил. Неужели она это сделала? Ну, можно понять пацана лет двенадцати — четырнадцати: взял, позвонил, перепугал — рассмешил дежурного. Но взрослый человек, журналист… М-да-а… Дожили, приехали. Ведь это подсудное дело — ложный звонок. Как она этого не понимает? Или здесь все же ошибка? Надо проверить.
— Александр Иванович, на пленке есть местечко? Минут на пять.