Его вели по аэродрому, и он с тоской взирал на простор земли и ночного неба, на эту естественную свободу занятых делом людей, которые от своих самолетов сейчас с любопытством и удовлетворением смотрели ему вслед, наверно, радовались, видя его в наручниках и под конвоем, а он проклинал тот день, когда поверил призывам генерала Дудаева…
— Вот последний, Виктор Иванович! — доложил одному из гражданских, стоящих у КП, парень в камуфляже и снова толкнул его в спину.
— Да, это последний. На сегодняшний день, — вздохнул Русанов и повнимательнее глянул в лицо арестованного.
Четыре трупа — боевики и Залимхан — лежали на земле друг возле друга.
Вахиду здесь же, на улице, недалеко от убитых, делали перевязку — пуля пробила ему плечо.
Махмуд, тоже в наручниках, стоял, гордо закинув голову, смотрел в ночное небо, которое снова уже резали огненные кинжалы выхлопов уходящих ввысь самолетов.
— Тебя не ранило? — зачем-то спросил Саламбек, становясь, как ему и было приказано, рядом с Имрановым.
Махмуд не ответил. Он плакал.
На следующее утро Костырин распорядился привезти в управление Вобликову. Ей ничего не стали объяснять. Майор Латынин сказал лишь, что ей хотят дать послушать в записи на магнитофоне один интересный материал. По техническим условиям это можно сделать только на месте, то есть в управлении безопасности.
Люся изменилась в лице. Молча собрала сумку, закрыла кабинет, ключ отдала секретарше редактора. Сказала ей бодренько:
— Я поехала, Галя. Возможно, надолго.
— Но… — Секретарша с тревогой глянула на стоящего рядом Латынина. — Я же командировку еще не выписала, Люсь! После обеда, ладно?
— Ладно, — великодушно разрешила Вобликова. — Выписывай. А я пока вот с товарищем из госбезопасности съезжу.
Галя-секретарша открыла крашеный рот, хотела что-то еще сказать, но сочла за лучшее промолчать. Что-то в поведении Вобликовой ее и насторожило, и даже испугало. Таким голосом, как говорила Люся, только прощаются.
…Магнитофон стоял в кабинете Костырина. На этот раз полностью очищенный от помех голос Вобликовой сказал отчетливо:
— Алло! Это госбезопасность?
………………………..
………………………..
………………………..
— Ну, и зачем вам это нужно было, Людмила Владимировна? — спросил Костырин, когда запись кончилась. — Пришли бы ко мне, честно во всем признались… И мы бы на аэродроме более спокойно сработали. Может быть, обошлось бы и без стрельбы.
Люся сидела ни жива, ни мертва.
— Евгений Семенович!.. — Голос ее дрожал. — Извините! Так получилось. Я и сама не заметила, как… Я думала, что… Ну, я просто струсила. Они же могли убить меня. У них это просто. Но ведь я помогла госбезопасности, так?
— Да, вы помогли, несомненно, — подтвердил Костырин. — Вы предотвратили большую беду. У этих людей были страшные намерения. Но залезли вы, Людмила Владимировна, не в свои дела. И не нашли мужества прийти к нам и добровольно во всем сознаться.
— Да я понимаю, Евгений Семенович, — лепетала Вобликова. — Но я не сразу сориентировалась, честное слово! И потом как журналист я разве не имею права высказать свою точку зрения?
Генерал устало вздохнул (ночь без сна!):
— Государственное устройство, Людмила Владимировна, — не игрушки, журналисты должны это понимать. Может быть, вы действовали только в угоду своим профессиональным амбициям, а возможно, и сознательно содействовали чеченским террористам. Суд разберется. И на суде мы скажем о вашей помощи правозащитным органам — пусть и запоздалой, но тем не менее принесшей пользу. Это, я думаю, зачтется.
— На суде?.. Содействовала террористам? — еле слышно повторяла Люся. — Да о чем вы говорите, Евгений Семенович?!
— Полагаю, подписка о невыезде — вполне адекватная мера пресечения для вас, — завершил разговор Костырин. — Будет время подумать, поразмышлять о случившемся. Это вам на пользу, Людмила Владимировна. До свидания. Вас проводят.
И генерал, прощаясь, лишь слегка наклонил седеющую уже, аккуратно причесанную голову.
Глава двадцать пятая
Политика должна быть нравственной. Лишь тогда общество будет процветать. Только через единство всех думающих добропорядочных людей, за счет своих внутренних сил Россия сможет возродиться, отойти от той глубокой пропасти, у которой оказалась. Сегодня все должно быть подчинено святой цели — сохранению и укреплению Отечества, его свободе и благополучию.