И понес, и понес…
Костырин сидел перед телевизором как на иголках. Смотрел он эту передачу со своим заместителем, Текутьевым, в служебном кабинете Евгения Семеновича.
— Попался бы ты нам, господин Коршунов, лет десять назад, — зло сказал Текутьев — низкорослый человек с квадратным лицом, в строгом штатском костюме. — Козел!
«Козел» между тем все никак не мог остановиться в своих разоблачениях «чекистских проходимцев», рвущих у народа последний кусок земли, и корреспондент, симпатичный улыбчивый малый, который вел эту передачу, все же вежливо напомнил:
— К сожалению, время наше истекло…
Словом, Костырин имел теперь в областной администрации не только высоких, покровителей, но и злого, мстительного врага, который принародно пообещал «дорогим телезрителям», что добьется в течение двух-трех месяцев снятия генерала Костырина.
На следующий день Евгений Семенович отправился на прием к губернатору, а потом к Каменцеву. Губернатор никакого интереса к этому конфликту не проявил, сказал сухо: «Разбирайтесь сами, у меня других, более важных забот по горло. А за телефоном моим все же следите, Евгений Семенович…» Каменцев принял начальника управления ФСБ сочувственно, приобнял, усадил в кресло, предложил коньяку, но Костырин отказался — какой еще коньяк! Нанесен такой подлый удар! И кем — зарвавшимся чиновником от контроля! Да как это можно, Вадим Иннокентьевич? Как теперь руководить коллективом офицеров, если нанесен моральный ущерб, брошена тень на доброе имя человека, верой и правдой отслужившего государственной безопасности почти четверть века! Он что, этот Коршунов, не в себе? Не понимает, с кем имеет дело? Так мы можем очень быстро призвать этого человека к порядку, очень быстро! Во всяком случае, в суд придется обращаться — что поделаешь!..
Вадим Иннокентьевич тихо посмеивался, наблюдая за разошедшимся генералом. Таким Костырина он еще не видел — обычно вежливый, с приятной и какой-то таинственной улыбкой на губах. А тут — гром и молния!
— Ну, вы поспокойнее воспринимайте ситуацию, Евгений Семенович, поспокойнее, — по-отечески заботливо советовал он. — Коршунов по делу сказал, этого у него не отнимешь, журналисты подхватили «жареный факт», им палец в рот теперь не клади. Видно, раскрутили с расчетом, что вы сорветесь, вы и сорвались. Жаль. Вон посмотрите, как ведет себя Володя Шумейко. Что только о нем не говорили, Руцкой, например: валютные счета у него за границей, и какие-то он должностные махинации совершал, и с темными людишками якшался… А с него как с гуся вода — ходит, улыбается. И правильно, между прочим, делает. Шакалы воют, а караван идет. Шумейко дружен с президентом и знает, что папа все простит, если верно ему служишь.
— Папа? — машинально переспросил Костырин.
— Ну, это я так, образно… Вот я и говорю, Евгений Семенович: пусть Коршунов тешится на телевидении, а вы свое дело делайте. Кстати, как дома-то, строятся?
— Да, спасибо, строятся. И не рад теперь, что связался.
— Ничего-ничего, обойдется. Все у вас честно, законно. Супруга ваша правильно поступает — везде требует квитанции и счета. Честь ваша дороже, это понятно, я вас поддерживаю в этом на сто процентов. Да и Коршунов, между прочим, не сказал, что вы где-то что-то, гм… украли, извините за грубое слово.
— Не сказал.
— Ну вот. А до того, что «нескромно себя генерал ведет» да «другие плохо живут», нам и дела нет. Работайте, зарабатывайте, живите лучше! Рынок, свобода. Каждый живет по своим возможностям.
Костырин вздохнул, промолчал. Откровенный этот разговор ему не очень-то был по душе. И ведь говорил Марии Георгиевне: не нужно с этими земельными участками связываться, на крючке у областного начальства буду. Так и вышло. И кто знает, может, эту информацию о стройках и земле Коршунову дал сам Вадим Иннокентьевич. Чтобы он, Костырин, не дергался и не строил из себя слишком большого начальника, а сидел бы смирно.
— А в профессиональные наши дела чего он лезет? — не сдержался Костырин. — Это уже ни в какие ворота! Это, извините, совсем не компетенция Департамента контроля, сколько мы шпионов поймали или не поймали, как мы с агентурой работаем и прочее.
И снова Вадим Иннокентьевич загадочно как-то, хитро улыбнулся.
— В принципе, конечно, у вас самостоятельная работа. Но народный контроль, наверное, вправе спросить и органы безопасности — от имени налогоплательщика: а как средства расходуются? На что? Народ сейчас такие вопросы прямо задает, Евгений Семенович, вы же знаете. Пусть Коршунов говорит, он имеет право. Должность такая, да и люди видят, что демократия — не пустой звук. И так понятие это извели у нас до униженности, заплевали, без кавычек слово это никто уже и не пишет. Посмотрите газеты.