– Я говорил с ним по телефону примерно полчаса назад, – сказал Шон. Было ясно, что телефонный разговор подслушивали и прикончили человека, чтобы он не смог выдать ничего лишнего.
– Сальваторе Миккике, – опознал дон Антонио.
– Его рекомендовал Джон Галанте, – сообщил Шон доверительно. – Этот человек должен был помочь в деле, ради которого меня сюда прислали. Теперь ты должен знать об этом. Поедем к тебе, – приказал ирландец.
Глава 2
Шон остановился и посмотрел на мрачный фасад особняка в конце улицы, где жила семья Пертиначе. Он снял бронзовый молоточек у стены и два раза сильно ударил им в дверь. Под сводами парадного глухо звякнул колокольчик. Прошло несколько секунд, потом включилось дистанционное управление, раздался сухой щелчок, дверь открылась. Шон толкнул ее и вошел.
– Кто вы такой? – спросила маленькая старушка, стоявшая на верху каменной лестницы.
– Друг, – ответил он.
– Господи, спаси и сохрани! – воскликнула старушка, ее насторожил акцент Шона. – Американцы появились, – и она повернулась, чтобы позвать на помощь внучку.
Шон легко поднялся по лестнице и увидел за спиной старушки девушку. Нэнси была необычайно хороша, высокая, почти с него ростом, стройная и нежная, словно цветок, гибкая и сильная, как молодая ива. На лице сияли огромные серые задумчивые глаза, смотревшие по-взрослому серьезно. Голубая ленточка обхватывала густые темные волосы, не давая им падать на лоб. На ней было легкое полотняное платье того же цвета, что и ленточка, пахнущее лавандой. Она неподвижно стояла на пороге комнаты за спиной старой женщины и смотрела на него с напряженным любопытством.
– Меня послал Хосе Висенте, – объяснил Шон, чтобы нарушить затянувшееся молчание. – Я – Шон Мак-Лири, – он чуть заметно улыбнулся и протянул правую руку. Нэнси смотрела на него так, словно хотела проникнуть в самую душу. Шон вздрогнул. Он знал, что Нэнси та самая девочка в белом платье первого причастия, мимо которой он на углу Пятой авеню промчался на такси, застрелив ее отца. Висенте ему обо всем рассказал. Это воспоминание Шон собирался похоронить навсегда в укромном уголке своей памяти, и вот оно воскресло, словно призрак, в пристальном взгляде девушки. На момент Шон испугался, а вдруг узнает? – но улыбка Нэнси его успокоила.
– Я – Нэнси Пертиначе, – сказала она, пожимая ему руку. Голос у нее был спокойный, мелодичный, бархатистого тембра и звучал уверенно. – Как вы себя чувствуете? – добавила она по сицилийской традиции совершенно бесстрастно.
Шон облегченно вздохнул и успокоился. С того трагического дня прошло несколько лет, он тоже изменился, не так, конечно, как Нэнси, но облик его облагородился. И что могла помнить эта блестящая девушка из того, что видела еще девчонкой в окне промчавшегося мимо автомобиля?
– Это – американский друг, – объяснила Нэнси. Бабушка забеспокоилась еще больше.
– Именно то, чего я и боялась. – Анна Пертиначе провела дрожащей рукой по седым волосам.
– Проходите, – пригласила гостя Нэнси. – Хосе Висенте не предупредил нас о вашем приезде.
– Это незапланированная поездка, – солгал Шон, проходя за девушкой в комнату, которая являлась и гостиной, и одновременно столовой.
Аддолората сидела в низком кресле у окна и вязала крючком кружево. Сэл выглядывал из-за стопки школьных учебников, наваленных на столе. Бабушка пробурчала себе под нос извинения и ушла на кухню. Она не ждала ничего хорошего от этого внезапного визита. Аддолората вежливо, но довольно бесстрастно поздоровалась с гостем, едва подняв глаза от вязания, сложного и запутанного, как и ее мысли.
Шон положил на стол большой пакет, который держал под мышкой.
– Это нам? – Сэл вскочил и протянул гостю руку – познакомиться.
– Вам. Это пластинки, – ответил Шон на безмолвный вопрос в глазах подростка. – Хосе прислал вам последние шлягеры.
Сэл радостно кивнул, с тревогой оглянувшись на мать, погруженную в горестную апатию.
– Мама устала, – извиняющимся тоном сказала Нэнси, приглашая гостя сесть за стол между ней и Сэлом, который бросился открывать пакет.
– Расскажите, как там сейчас в Нью-Йорке? – спросила Нэнси, взволнованно глядя на Шона, словно в его глазах она пыталась разглядеть небоскребы Манхэттена.
– Нью-Йорк всегда хорош, ну а в сентябре он просто изумителен, – сказал Шон голосом, полным восхищения, словно говорил о любимой женщине.
– Листья на деревьях в Централ-парке, наверно, уже пожелтели, – ностальгически произнесла Нэнси, вспоминая яркие краски своего любимого времени года.
– Падают и покрывают лужайки огненным ковром, – сказал Шон и покраснел, смутившись от собственного красноречия.