– Не настолько, насколько мне хотелось бы. – Она поднялась, положила альбом на камень и подошла к Шону.
– Хосе предупредил меня, чтобы я немедленно нашел тебя. Как видишь, я здесь.
– Да. Мне нужно с тобой поговорить.
– Послушаем. – Шон, инстинктивно сохраняя дистанцию между собой и Нэнси, прислонился к ограде.
Нэнси смотрела на него с притворным безразличием, Шон наблюдал за ней во всеоружии дерзкой улыбки. Оба пытались замаскировать свои чувства.
– Ты, кажется, недоволен?
Шон прикурил сигарету и глубоко затянулся.
– Не люблю игры в загадочность, – выразил он неудовольствие, вдыхая дым. – Вчера на площади я был в двух шагах от тебя. Во всяком случае, ты знала, где меня найти. К чему было городить весь этот огород?
– Я вовсе не играю в загадочность.
– Что же ты тогда делаешь?
– Действую, как принято на Сицилии.
– Это нечто особенное?
– Тебе этого не понять. Никому это не доступно, кроме тех, кто родился здесь, у кого этот остров в крови, – она словно только сейчас осознала собственные корни. – Тебе не понять, что я ни за что не стала бы искать встречи с тобой, хотя должна сообщить очень важную вещь. – Нэнси стояла гордая и суровая. Он тоже встал и недоуменно продолжал смотреть на нее, чувствуя себя неловко перед такой гордыней.
– Я люблю Нью-Йорк и надеюсь вернуться туда. Надеюсь, потому что без этой надежды я сойду с ума. Но факт остается фактом, ты ведешь себя с безразличием варвара по отношению к нашим традициям, – упрекнула она, давая выход своей ярости, – присутствие Шона тревожило и подавляло ее. – Твои американские ботинки ступают по развалинам, которые две тысячи лет назад были форумом Селинунте, здесь просвещенные люди обсуждали проблемы философии и математики.
– Я думал, ты любишь только Нью-Йорк, – сказал он обезоруживающе просто.
– Я люблю Нью-Йорк, но я сицилийка.
– Ты прекрасна, – прошептал он на одном дыхании, – и я хочу тебя. – Шон приблизился к ней и тут же раскаялся в сказанном.
– Если бы я тебя хотела, ни за что бы тебе в этом не призналась, – ответила она, хотя на самом деле мечтала, чтобы он обнял ее и поцеловал. В этот момент все ее принципы улетучились, она забыла даже, что Сэл с минуты на минуту мог появиться здесь и застать их. Шон отошел подальше, поднял и швырнул в сторону камень, словно точно так же хотел отбросить подальше непреодолимое желание.
– Так ты собираешься сказать, зачем позвала меня? – спросил он ослабевшим голосом.
Нэнси удовлетворенно улыбнулась. Шон в нее влюблен, ей этого вполне достаточно. Все происходит, как она задумала.
– Кто-то пользуется бидонами с оливками, которые отправляют в Америку со складов дона Антонио Персико.
Он с сомнением смотрел на нее.
– И я должен тебе поверить?
– Твое дело.
– Как ты об этом узнала?
Нэнси рассказала ему о том, что видел Альфредо Пеннизи.
– Вито Витанца, крестник дона Антонио Персико, – руководитель операции, участвуют еще два человека. Один из них на службе у Мими Скалиа. Это Микеле Санса.
– Ты знаешь, что прячут в крышках бидонов?
– Откровенно говоря, нет, хотя совсем не трудно догадаться.
– Ты такая умница. Семья тебе признательна.
– Ты и сам бы до этого докопался. Просто потерял бы больше времени.
– Заслуга твоя. Я не понимаю только, почему Мими Скалиа объявил войну дону Персико, который считает его своим другом.
Нэнси подумала, что она-то знает причину. Она помнила, как несколько лет назад позвонила Хосе, чтобы заступиться за отца Альфредо, и дон Мими получил из Нью-Йорка приказ, который тут же исполнил, но, видно, обида застряла в нем, как заноза. При первом же случае он по-своему отыгрался, объединившись, вероятно, с соперничающей семьей. Она сказала об этом Шону.
– Возможно, – решил он, – но когда поводов нет, их находят. Стимул всегда один и тот же – деньги или власть. Все остальное – столь дорогие тебе тысячелетние наслоения культуры, – отплатил он ей за проповедь.
На следующий день Микеле Санса был найден мертвым у дверей особняка дона Мими Скалиа, а Вито Витанца убит в собственной постели. Он перешел из сна прямо в небытие. Убийца оказался милосерден. Сам дон Мими бесследно исчез.
Глава 6
– Вито я крестил, еще ребенком взял к себе в дом. Он сиротой остался, ни отца, ни матери. Растил его как собственного сына.
Слезы блестели на глазах дона Антонио Персико, на лице застыло выражение глубокой скорби. Дом старика одновременно посетили предательство и смерть. Дон Антонио замолчал, помешивая кофе в чашечке тончайшего фарфора серебряной ложечкой, совершенно незаметной в его огромной руке. Слезы катились по щекам синьора Персико. Он с облегчением, словно лекарство, выпил кофе и откинулся на жесткую спинку старинного диванчика, обитого красным бархатом.