Он стал перед ней на колени, взял за руку, смотрел по-собачьи преданными и виноватыми глазами.
— Прости, Марийка! Бес попутал. Лишнего выпил, каюсь, голову потерял. Забыл, что на сцене, забыл обо всем! Я видел только тебя и думал только о тебе. Ты мне очень нравишься, я никогда не говорил тебе этого вот так, с глазу на глаз. И если хочешь — давай поженимся. Я серьезно, чего ты?!
Она не верила ни одному его слову.
— Слушай, Саня, хватит паясничать. Мы не на работе. Не лицедействуй. И я на тебя все равно в суд подам, ты не думай. И на Захарьяна тоже. И вам все равно придется говорить правду, сознаваться во всем.
Зайцев поднялся с колен, отряхнул штаны.
— Какую правду? — спросил он хмуро и зло. Саня смотрел теперь на Марийку с неприязнью, но и с заметным испугом. — Что ты терзаешь меня, старушенция? Зачем? Я где угодно буду говорить: сцену в шалаше вел, как репетировали раньше, как нас учил режиссер. И ты, кстати, сама не возражала играть обнаженная. Было так?
— Ну… было, да. Но я ставила условие: чтобы света почти не давали в «юпитерах». А на премьере… да нас просто залили электричеством! Это что — случайность?.. Милиция разберется.
— Что ж, смотри, тебе виднее. Хочешь в суд подавай, хочешь — в ООН. Твое дело. Но только опозоришься, да и театр на посмешище выставишь.
Саня вдруг закричал, затопал ногами:
— Я переиграл! Я увлекся! Я не сдержался! Ни один суд меня не осудит, потому что не найдет в моих действиях состава преступления! Поняла? Не найдет!
Марийка испуганно смотрела на него. Потом закрылась руками, заплакала.
Спустя минуту снова подняла на него мокрые, больные глаза.
— Саня, опомнись! Пойми, что мы катимся в яму, нас туда сталкивают. А мы тащим за собой других людей. Подростков и детей, наших зрителей. А в чем они виноваты? В чем, ты подумал? Почему они должны смотреть эту мерзость, учиться худому, перенимать грязь? Неужели ты не понимаешь, что нас с тобой используют, что мы, артисты, стали в чьих-то руках марионетками, болванчиками. Ты сядь сам в зрительный зал и подумай.
Зайцев слушал Марийку с насмешливым лицом.
— Это все пропаганда, старушенция, чего ты выдумала? Пусть режиссер обо всем этом думает, у него работа такая. А я — артист, исполнитель его воли. И все. Понимаешь — все!
— Но воля может быть злой, Саня! Бесовской!
— Ну ты даешь! — Зайцев даже сплюнул. — Михаил Анатольевич, милейший человек, и… бес?! Ха-ха-ха! Говори да не заговаривайся, Марийка. А то вылетишь из театра, как пробка из шампанского. Сколько нас таких, как ты и я, Михаил Анатольевич на ноги поставил, вспомни! Четверо из ТЮЗа в драму ушли, трое свой, Камерный, театр открыли, двое — в Москве, в столичных театрах, Гриша Борев в трех фильмах уже снялся, да в каких! Нам с тобой мечтать да мечтать. Но главное — работать, жить пока тихой сапой, слушаться старших. И не лезть, куда тебя не просят. Да я лично сколько от Михаила Анатольевича взял! Хоть завтра на Таганке смогу работать или даже в Лейкоме! Я это чувствую, поняла? Какие он перед нами горизонты раздвигает, почему ты об этом не подумала?
— Да, особенно в нашей сцене, в шалаше, — съязвила Марийка. — Горизонты — дальше некуда. Осталось только мне не сопротивляться, и все будет о’кей. А потом еще и зрителей, желающих, пригласить в шалашик. Для полноты ощущений и полного слияния искусства с жизнью. Авангард! Куда там! Такого, по-моему, и на Западе еще нет. Мы будем первопроходцами.
— О! Это идея! — Саня засмеялся, поднял палец вверх. — Надо будет Михаилу Анатольевичу сказать.
Марийка повернулась к нему всем телом.
— Послушай, Саня, как ты считаешь: ты — нормальный человек? Или ты и сам не заметил, как стал этим… «зомби»? А? Что ты защищаешь? Кого?
Зайцев обмяк в кресле, отбивался слабо, нехотя.
— Да никого я не защищаю, Марийка, если по правде. С чего мне кого-то защищать? Я и сам, конечно, кое-что не приемлю… Но ты налетела, застращала: в суд подам! В милицию пойду!.. Станешь защищаться. Может, хватит, а? Живи проще, старушенция. Пошли лучше на кухню кофе пить. Расслабься, остынь. У меня и выпить есть. Давай по рюмашке?
Губы Марийки дрогнули в растерянной и жалкой улыбке:
— Советуешь, как в том анекдоте: если вас насилуют, то расслабьтесь и получите удовольствие…
Саня потянулся к Марийке, снова попытался ее обнять.
— Ну, ты буквально все воспринимаешь, с тобой трудно говорить. Я не знал тебя такой. Чего ты все усложняешь, зачем грозишь? Зачем? Время такое, надо понимать и приспосабливаться. Искусство ищет новые пути, вот и все. Мы — на переломе.