Тягунов засмеялся.
— Нет уж. Ты кашу заварила, ты и будешь Крестной Матерью. Защитницей и вдохновительницей. А я лучше у тебя в помощниках похожу, в заместителях, что ли… — Он посерьезнел. — Я в очень сложном положении окажусь, если сейчас, сию минуту, моя хорошая, не скажу тебе «нет».
Теперь она взяла его руку.
— Я понимаю, Слава. Втянула тебя, впутала в свои дела. Но — правда, еще есть время. Подумай.
— Я не мальчик, Танюша! Знаю, что делаю. Прежде всего я милиционер и должен тебя и твоих друзей защитить, уберечь от новой беды. А отказаться от помощи… Завтра же ты будешь задержана, тебе предъявят обвинение… Не надо об этом! Я подумаю, как лучше сделать.
Татьяна прильнула к нему, осыпала его лицо благодарными поцелуями, прошептала: «Спасибо, Славик!»
Он чуть отстранил ее от себя.
— Танюш, ты можешь позвонить домой, сказать, что… не придешь? Скажи, что у меня поднялась температура, что не можешь оставить меня одного… Хватит духу?
— Хватит. Я скажу Изольде, она поймет.
— Тогда звони. И давай поужинаем по-настоящему. Что-то у меня аппетит разыгрался. Поднимайся!
И Вячеслав Егорович подал своей Женщине руку.
Глава тридцать первая
Саню Зайцева принимал начальник следственного отделения РОВД подполковник милиции Рубашкин. Был Рубашкин в цивильной одежде, в пестром теплом свитере и хорошо отглаженных серых брюках, которые ему жалко было мять — он сидел на стуле как-то боком, с краешку, все порывался встать, нетерпеливо поглядывал на часы…
Саня подробно рассказал ему, что случилось в театре с Марийкой Полозовой.
Выслушав его с довольно бесстрастным лицом (конечно, им тут, в милиции, и не такое приходится слышать), Рубашкин вызвал по телефону какого-то Ва-сякина, лейтенанта, и тот не замедлил явиться, вытянулся на пороге. Подполковник, поддергивая стрелки на брюках тонкими худыми пальцами, кивнул на Зайцева:
— Это товарищ из театра, артист. У них там, в ТЮЗе, «чэпэ» случилось. Поговори с человеком, составь протокол. Суицид. Интересный случай.
«Ему интересно! — отметил Саня. — У нас трагедия, Марийки не стало, а для него суицид. Случай, статистика».
Рубашкин встал, попрощался с Саней за руку, смотрел на него расположенно; повторил: «Не волнуйтесь, товарищ артист, разберемся. Все может быть в нашей пакостной жизни. Могли и вынудить вашу Полозову. Надо разбираться».
Он снова потянулся к телефону.
— Дай-ка я прокурору позвоню, Юшенкову. Надо вам к нему зайти. У них спецы по суициду. Да и вообще, прокуратуре более с руки этим заниматься. У них — оперативная работа, бега. А у них следователи меньше загружены, они любят копаться, раздумывать…
Рубашкин был сама любезность и начальственное очарование. Саня никогда с такими милиционерами не встречался. Возможно, начальник следственного отделения этого РОВД любил театр, вообще искусство, и сам, в свою очередь, видел артистов только на сцене да на экране, а тут пришел к нему в кабинет живой актер, правда, с бедой, с просьбой о помощи.
— Разберемся, вы не волнуйтесь, — убеждал он Саню, заметив в глазах у того настороженность и немой вопрос: чего же вы, дескать, спихиваете дело на прокуратуру? — Васякин хоть и молодой, но въедливый оперативник, я ему серьезные дела поручаю. Вы, пожалуйста, спуститесь сейчас на первый этаж в седьмую комнату, а лейтенант будет там через три минуты.
Саня понял, что Рубашкину надо дать какие-то распоряжения лейтенанту, вероятно, из области профессиональных милицейских, которые посторонний человек не должен слышать.
Все оказалось намного проще, прозаичнее. Зайцев после беседы и составления протокола понял, что милиция намерена выполнить лишь предварительную бумажную работу, а разбираться в деталях самоубийства Марийки не собирается. Наверное, Рубашкин был убежден, что ничего путного для оперативников из этой театральной истории не получится, только потеряешь время. Актеры — народ эмоциональный, самомнение у них до небес, натуры чувствительные. Могут выкинуть все что угодно. Никакого криминала там, конечно, нет, артистке этой что-нибудь не понравилось в требованиях главного режиссера, вот она и схватилась за рубильник. Женщина, одним словом!
С Саней Рубашкин простился вполне дружески, предлагал заходить, «если что не так будет», и Саня обещал. Потом он прямиком направился к районному прокурору, которому слово в слово повторил рассказ-версию самоубийства Марийки Полозовой. Юшенков — пожилой тощий мужчина — внимательно слушал, сочувственно кивал темноволосой головой, живо воспринимал толковую и убедительную речь артиста. «Да-да, я вас понимаю, — время от времени повторял он. — Дыма без огня не бывает, конечно. При всей эмоциональности служителей муз, все равно человека нужно довести до такого состояния, чтобы он добровольно ушел из жизни. Гм. А вы убеждены, Александр Николаевич, что Полозова сделала это в знак протеста? Могли, ведь, быть и другие причины? Болезнь, например».