— Не в форме, не в форме! — поморщился Захарьян. — Мы с тобой должны сделать спектакль к сроку, Мария. По городу расклеены афиши, уже половина билетов на премьеру продана, Городецкий обещал написать рецензию…
«Сказал бы лучше, что все знает, что сочувствует или осуждает, — мучилась Марийка, не поднимала глаз, теребила на коленях джинсовую юбку. Или намекнул бы, что не придает этому значения — мол, сама взрослая, сама должна все решать». Но она же чувствует, что отношение к ней со стороны Захарьяна изменилось. Раньше Михаил Анатольевич никогда так на нее не смотрел, на прошлых репетициях не требовал от нее и Сани Зайцева вольностей, спектакль в целом получался каким-то чистым, целомудренным. А в последние дни главного режиссера словно подменили, он заставляет «углублять и расширять» роль Ален-ки, и это уже не женщина из дореволюционного прошлого, а современная распущенная девка с замашками героинь из американских боевиков.
— Ты пойми, Мария, — негромко и проникновенно говорил Захарьян. — Наш зритель уже многое видел, многое! И ты сама видела. Ты ведь ходишь в кино, смотришь спектакли наших коллег. Вологодский ТЮЗ приезжал, помнишь? Эротика, обнаженное тело уже перестали быть чем-то сверхъестественным, шокирующим — это, можно сказать, атрибутика современных спектаклей. А что поделаешь? Мы живем в условиях рынка, причем, дикого, неустоявшегося, нам платят, и мы — увы! — должны выдавать продукцию, соответствующую спросу. Куда денешься? Стань на мое место! Тем более, что и сам Бунин имел вполне конкретную цель: написать повесть о любви через эротическую, так сказать, призму. Такие большие художники, как Иван Алексеевич, все делали сознательно. И он написал вещь, да какую! Кровь при чтении закипает. Мы лишь перенесли на сцену эту изумительную повесть, чуть осовременили — чуть! В конце концов, от идеи писателя я не отступаю ни на шаг. У него Митя стреляется от горя и неразделенной любви, и у нас застрелится, какие к нам могут быть претензии?!
— Но в повести Аленка и Митя не раздеваются… совсем, — тихо возразила Марийка.
Захарьян весело рассмеялся.
— Я же тебе только что сказал о своей концепции, Мария! Мало ли что в повести написано. Я — режиссер, я имею право по-своему видеть любое литературное произведение. Любое!
— Да, конечно, — слабо возражала-соглашалась Марийка. — Время такое у нас, я понимаю, рынок. И все же, Михаил Анатольевич, может, вы нас с Катей поменяете на ролях, а? Время еще есть, текст Кати я знаю, да и она мой тоже. У Кати Аленка лучше получится, она ей ближе, чем мне.
— Мне виднее! — Голос Захарьяна стал сух и суров, и Марийка даже пожалела о своей просьбе. Но в следующую секунду из нее будто бы кто-то вытолкнул эти слова: — И потом, Михаил Анатольевич, мы же для школьников, для детей работаем. А тут — шалаш, постель, голые Митя и Аленка…
— За мораль и нравственность спектаклей отвечаю я, Мария! Поняла? Как художественный руководитель и главный режиссер. С меня будет спрос. — Захарьян перешел на официальный тон. — Сам знаю, что можно, а что нельзя.
— И все же… мне стыдно. Просто стыдно, Михаил Анатольевич! Что уж мы совсем… Не русские, что ли? Я понимаю, на Западе так принято, а мы… у нас ведь другая культура!
Захарьян снисходительно усмехнулся.
— Мария, пойми: мы, русские, — вырождающаяся нация. Это объективный демографический процесс, поделать что-либо невозможно. Конечно, он идет очень медленно, и тем не менее идет. Ваше поколение — на сломе исторического развития, на рубеже эпох. И наша задача, я имею в виду театр, актеров, режиссуру, — лишь зафиксировать глобальный процесс, факт смены эпох, умонастроений, морали, наконец. Искусство не должно вмешиваться в политику, понимаешь? Только фиксировать события в судьбах и характерах, отражать свое время, быть летописцем. Мы с тобой — Зеркало! И не более того.
— Но как же так, Михаил Анатодьевич! Все мировое искусство воспитывало в человеке лучшие его качества — порядочность, любовь к женщине, преданность Родине и высоким гуманным идеалам… Это в последнее время массовая культура затмила все, затоптала.
— Да, искусство прошлого века и начала нынешнего, даже его середины, воспитывало, я с тобой согласен. Мы сеем «вечное» и «доброе», но по-своему. Методом отрицания. Не все зрители буквально воспринимают, допустим, сцены насилия, не все им следуют. Многие делают правильные выводы.
— У нас зрители, в основном, мальчишки и девчонки. Им трудно во всем разобраться.
Захарьян нетерпеливо шевельнулся.
— Все это теория, моя дорогая. Жизнь, рынок меня и тебя взяли за горло, за самое яблочко, ты должна это понимать. На «Чайку» или «Как закалялась сталь» сейчас никто не пойдет. Никто! Обществу теперь нужны зрелища, эротика, секс, драки, погони, убийства, наконец! — Он загибал на левой руке пальцы. — И я обязан давать ему такие спектакли, обязан! Иначе мы с тобой подохнем с голоду… Ну, ты, может, и не умрешь… — Он усмехнулся. — Мало ли у кого какие возможности. А я протяну ноги.