Король знаком приказал молодому человеку отойти в сторону. Потом подошел к маркизе с распечатанным конвертом в руке:
— Мадам, я получил плохие новости…
— И изволили прийти разделить их со мной? — Вдова Скаррона не скрывала иронии.
— Я пришел спросить вашего мнения, с которым глубоко считаюсь, и прошу помочь оценить ситуацию, затрагивающую мои личные интересы и интересы всего королевства. Соблаговолите ознакомиться с посланием господина д’Аламеды.
— Главы Общества Иисуса?
— Да. Вы его отлично знаете — герцог представляет мое правительство в Мадриде.
— Господин д’Аламеда прислал вам письмо?.. С частным гонцом?
— Да, с этим молодым человеком.
И король указал на испуганного господина де Жюссака, стоявшего у двери. Мадам де Ментенон смерила барона взглядом.
— Ах, этот молодой человек!..
— Крестник герцога. Бриссак только что привел его ко мне.
Маркиза взяла конверт, но не торопилась взглянуть на письмо.
— Господин д’Аламеда, — продолжала она, — не тот ли это бывший епископ Ванна, который носил плащ мушкетера, прежде чем надел мантию и стихарь? Это, кажется, один из тех четырех мушкетеров со странными именами… Они еще заставили говорить о себе весь народ при покойном короле в период Фронды…
— Да, действительно… Но читайте, пожалуйста!
— Не он ли был другом Фуке и, чтобы смягчить этому последнему суровость вашего приговора, пытался заменить на троне законного монарха неким авантюристом, умершим в Бастилии семь или восемь лет назад?
Людовик нахмурил брови. Он не любил, когда ему напоминали это приключение юности, в котором он играл не очень благовидную роль.
— Мадам, — бросил государь сухо, — бывший епископ Ванна признал свою вину. Я простил, я забыл… Добавлю еще, что у господина д’Аламеды великие планы, и осуществить их может только король Франции. Мне нравится, что его честолюбие не уступает его верности.
Элион слушал, не понимая. Монарх продолжал настаивать:
— Прочтите же, я жду.
Маркиза быстро пробежала глазами послание. Старательный почерк был настолько мелок, как будто писавший боялся упустить какую-нибудь из мыслей, роившихся в его голове.
— О боже! Новая война! — сказала она с каменным лицом.
— Да, мадам… Вся Европа восстала против нас… Война, которая может разразиться в четырех местах сразу…
Потом, видя спокойствие собеседницы, Людовик с горечью продолжал:
— А впрочем, я рад, что ничто не колеблет вашей твердости и, видимо, не поколеблет впредь, меня это успокаивает.
Она спросила холодно:
— Что может испугать победителя при Стейнкерке, Нервиндене, Стаффорде и д’Альманце?
— Э, мадам, — горячо возразил Людовик, — речь идет уже не о победителе тех славных дней, которые вы изволите воскрешать в памяти. Речь идет о побежденном при Бленхейме, Турине, Рамилье и Мальплаке… В последней кампании мы были на волосок от гибели… Знаете ли вы, что баталия при Бленхейме стоила нам всех территорий, расположенных между Дунаем и Рейном, что, потерпев поражение под Рамилье, мы потеряли всю Фландрию и что французские войска остановились только у ворот Лилля? Что разгром под Турином лишил нас обладания Италией? Наконец, что катастрофа при Мальплаке отбросила армии от берегов Самбры к Валансьену?
Погруженный в печаль в связи с семейным трауром и другими невзгодами, столь же внезапными, сколь и губительными, считая и те, которые только что назвал, осторожный и скрытный король не позволял себе являться перед публикой хоть в малой степени омраченным. Когда же наконец наступал час встречи с мадам де Ментенон, утомленный ролью короля, Людовик XIV с удовольствием снимал маску и давал свободное течение чувствам простого смертного, подвластного всем неурядицам и увлечениям, какие может себе позволить последний буржуа старого доброго Парижа.
Эти интимные излияния были тем приятнее, что в течение дня монарх должен был сдерживать их, дабы даже в боли и гневе сохранить в глазах двора и простого народа величие полубога.
И вот теперь тревога, которую король испытывал, породила желание поплакаться, повздыхать, поупрекать кого-то за прошлые ошибки и пообещать расправы в будущем, как будто эти признания могли облегчить его тоскующую душу, подобно тому, как команда сбрасывает балласт во время бури, чтобы избежать катастрофы.
При этом король ухитрился забыть о присутствии Элиона. Тот чувствовал себя совсем маленьким и все сильнее прижимался к стене, словно хотел слиться с ней.
Мадам де Ментенон тоже не занималась больше молодым человеком.