— Ну, — спросила маркиза, — видели вы Фагона? Что он говорит?
— Бог мой, мадам, Фагон упрямится, не находит его больным и уверяет, что, если бы не употребление сладостей в таком количестве, он вновь обрел бы здоровье…
— Фагон самый глупый из трех лекарей, — отрезала маркиза. — Марешаль, хирург, предупредил меня, что может быть приступ и, если не принять меры…
Вдруг она резко изменила тему разговора.
— Какие новости с войны?
— Виллар удерживается во Фландрии и имеет явное превосходство, в Испании Вандом накануне пытался предпринять решительные действия.
— Если они закончатся удачно, это, без всякого сомнения, окажется большим счастьем для короля и Франции. — Мадам де Ментенон, не отрываясь от рукоделия, выдержала длинную театральную паузу. — Но это будет, конечно, большим несчастьем для нас.
— Почему?
— Милое дитя, разве вы не заметили, что процветание не способствует сговорчивости Людовика, и при малейшем успехе он снова становится надменным? Тиран с железным скипетром, перед которым каждый обязан преклонять колени…
Господин дю Мэн был с этим согласен и потому кивнул. Старая дама продолжала:
— А вот несчастье делает его слабым, лишает сил, воли… Он сомневается, спрашивает, соглашается, во всем следует нашим советам… Король отрекся бы от власти в пользу того, кто способен его утешить или развлечь…
Герцог понимающе улыбнулся.
— Разве Мовуазен не получил соответствующих инструкций? — спросил он.
— А, господин де Мовуазен…
— Когда я прикомандировывал его к штабу генерала де Вандома, я поручил ему длить кампанию до бесконечности… Он должен сговориться с командующим императорских войск… И, если я правильно толкую письма де Мовуазена, внук Беарнца, увенчанный лаврами и славой победителя, не стремится в Версаль…
— Великолепно. Вот кто поистине мудрый политик. Но позвольте, разве этот де Мовуазен не женился недавно на женщине, о которой я не хочу знать ни происхождения, ни прошлого, ни планов и которая утверждает, что имеет основания жаловаться на его величество и французское правосудие? Так, по крайней мере, мне сказал де ла Рейни.
— Да, и я добавил бы: для нас большая удача, что мадам де Мовуазен последовала за мужем в армию.
Мадам де Ментенон задумалась.
— Надо будет ее вызвать, — сказала сообщница резко, — она может быть нам полезной и здесь.
— Полезной? Здесь? Не понимаю…
Маркиза пристально посмотрела на него.
— Вы все прекрасно поняли, иначе не были бы моим учеником и сыном своей матери.
Герцог не мог не знать, что мадам де Монтеспан обвинялась в том, что с помощью яда избавилась от мадемуазель де Фонтанж, которая до нее пользовалась милостями короля. Он побледнел и закусил губу.
— Сударь, — продолжала вдова Скаррона, — останься мы ни с чем — вы без прав, я — без имени, — у нас не было бы сегодня врагов. Но ваш отец, чтобы оправдать свои слабости, сделал вас с братом принцами крови, а меня своей женой. Этого враги не простят нам никогда. Дофин ненавидит меня, жена дофина презирает вас, а герцог Орлеанский ненавидит и презирает нас обоих. Хотите после этого уступить ему престол?
— Нет, мадам… Но, по правде говоря… Прибегнуть к помощи дочери Бренвилье…
Герцог трепетал, и можно было поклясться, что от страха: в сумеречном свете зимнего утра маркиза в этом странном головном уборе, словно тенью возвышающемся над ней, походила на зловещее изваяние.
— Кто говорит о Бренвилье? — пожала она плечами. — Дочь мстит за мать. Делает это по-своему, нанося удары тут и там. Пусть, это ее дело. Какое отношение имеете вы к делам, которые находятся в ведении господина де ла Рейни и Горячей комнаты? — И, наступив на ногу господину дю Мэну, отчего тот внутренне содрогнулся и искупался в холодном поту, продолжила: — Впрочем, если бы наследник трона исчез, кто подумал бы обвинить нас?.. Пусть ищут, кому преступление выгодно… Не правда ли, публичные обвинения обрушатся на того, чье честолюбие и происхождение толкают стать регентом в королевстве?
— На герцога Орлеанского?
— Тише!.. Сюда идут!.. Сядьте!
В испуге прибежала старая Нанон.
— Мадам, мадам, король!
— Король?!
— С принцессой! Они идут сюда через парк.
Маркиза спустилась навстречу Людовику, который шел, опираясь на руку герцогини Бургундской. Мадам де Ментенон была спокойна, ласковая улыбка озаряла ее лицо.
Верный своим галантным привычкам, король при виде маркизы почтительно обнажил голову и шагнул вперед.