Когда зрение освоилось с зеленым цветом в окулярах, я разглядел сидящих полукругом на террасе девятерых монахов — они расположились спиной к дому, лицом к реке. Монахи, казалось, пели, но так тихо, что не было слышно даже на воде. Однако нет, это не монахи. Просто сидят на манер монахов, и на них длинные одеяния, однако не монашеские, теперь я это понял — длинные черные балахоны с капюшонами скрывали лица поющих.
Сукум дал мне знак оглядеть все владение Мой. Я повел биноклем и заметил, что дорожка от причала к жилищу претерпела изменение: на ней возникли три импровизированные арки из бамбука, под которыми пришлось бы пройти всякому, кто хотел добраться от реки к дому. Я нахмурился и повернулся к Сукуму, намереваясь попросить объяснений, но в это время прибыли лодки. Первая — футов шестидесяти длиной, со змеевидным носом — была полна пассажиров. Люди вышли на пристань, сгрудились в кружок и ждали. Подошла гребная шлюпка, в ней находились всего трое, как будто только мужчины. У одного повязка на глазах. Ему помогли выбраться на пристань и заботливо проводили на берег. Сняли повязку, и я ахнул: пленником оказался член парламента, недавно переметнувшийся в другую политическую партию.
Я посмотрел на Сукума, но тот яростно замотал головой, призывая продолжать наблюдение. Один из ведущих церемонии, судя по всему, исполняющий роль старшего жреца, подал прибывшему кусок бамбука — явно с текстом, который следовало прочитать неофиту. Новообращенный отвесил три смиренных поклона в сторону дома Мой, снял ботинки, носки и рубашку, и его с обнаженной грудью провели под тремя бамбуковыми арками. Под каждой он останавливался и говорил несколько слов — видимо, трижды повторяя каждую фразу.
Наконец он достиг террасы, которую преобразили ради такого случая. Из дома вынесли святилище из черного дерева и повесили над ним портреты предков Мой. Сама Мой и ее служанка сидели в напоминающих троны креслах из пальмового дерева с украшенными павлиньими перьями спинками.
Люди в черных балахонах продолжали петь. Что-то лежало на святилище и зеленовато поблескивало в окулярах бинокля ночного видения. На полу балкона сидели мужчины — кроме Мой и ее служанки, там не было ни одной женщины.
Внезапно наш паромщик забеспокоился, и Сукум решил, что пора сматываться. На берегу он вручил нервному лодочнику сумму, намного превышающую плату за перевоз через реку, и тот растворился в темноте. Сукум на меня не смотрел. Мы не сказали друг другу ни слова, пока не вышли на дорогу и не поймали такси.
Мой спутник, отвернувшись к окну и глядя на пустынные улицы, тихо спросил:
— Теперь понимаешь?
— Похоже, да, — ответил я. — Инициируемый — это тот, о ком я подумал?
— Конечно. А остальных заметил?
— Пару.
— Ну и как? Похоже, самое время прекратить расследование. Остановимся на том, что это явное и несомненное самоубийство, и у нас не будет причин преследовать Мой и ее служанку. Умирать тебе ни к чему, и хорошо, что она отпустила тебя без наказания.
Было что-то неуловимо странное в том, как он произнес слово «самоубийство», но Сукум не сомневался: того, что я увидел нынешней ночью, достаточно, чтобы любой тайский коп, даже я, больше не помышлял о расследовании. Он не понимал, что «Дело Толстого Фаранга» внезапно превратилось в последний бастион моей честности. Мне стало наплевать, самоубийство это или не самоубийство. Я хотел узнать, что привело к смерти американца. И доказать, что я все еще полицейский.
— Нет, — ответил я.
Взглянув на Сукума, я вспомнил, каким он был до того, как его погубила Мой. Представил, как он ночь за ночью сидит в засаде где-то на реке — молодой, полный энтузиазма, уверенный в себе и не потерявший иллюзию, что по крайней мере в его случае система не помешает человеку стать настоящим мужчиной. Вспомнил его крах. После того как Мой подсунула Сукуму «кислоту», он три месяца не мог вернуться к работе.
Сукум недоверчиво уставился на меня.
— На инициации присутствовала половина всех тайско-китайских сильных мира сего в Бангкоке. Я рисковал всем, включая жизнь, чтобы показать тебе это зрелище. Больше не жди от меня никакой помощи. Я и так сделал достаточно. Гораздо больше того, что сделал бы любой коп в моем положении. Гораздо больше, чем сделал бы ты — ведь ты же консильери Викорна.
Я был потрясен, и мне стало грустно, что это слово попало в его словарь. Следовательно, все управление знает, кто я такой.