Викорн вскинул руки и смущенно признался:
— Нет. Я терпеливо ждал финала. Конечно, я могу их достать, но на это потребуется время. В наши дни никто не занимается оборотом подобных сумм. Немыслимо. Подавай ему сорок миллионов налом — это ж надо! — Он хлопнул себя по лбу. — Я рассчитывал, что товар будет прибывать партиями стоимостью по миллиону, максимум по два.
— А вы можете что-нибудь продать? Например, ваши шале на Пхукете? Или недвижимость в прибрежной зоне на Меконге поблизости от Нонг Кая…
Мера отчаянная, но я принимал в расчет ту огромную «морковку», которую подвесил перед носом Викорна Тиецин: деньги и полное превосходство над генералом Зинной, что позволит полковнику стереть конкурента с лица земли.
— Сейчас неподходящее время для продажи недвижимости. Ее не реализовать за один день, и я не уверен, что наберется сорок миллионов. Сейчас все бросились за недвижимостью в Пномпень и Сиануквиль на камбоджийском побережье. Таиланд страдает от закрытости, и сюда не идут инвесторы. Все рванули занимать места в Камбодже, стране неиспорченной и широко открытой. А еще есть Вьетнам и Малайзия. Ходят даже слухи, что скоро падет социалистическое правительство в Лаосе или качнется в сторону безудержного капитализма. Представь, какую выгоду получат те, кто там уже вложился!
— Так почему бы ему не сказать, что необходимо подождать?
— Я так и поступил. Очень вежливо. В конце концов, он перспективный крупный деловой партнер, и я никак не хотел его обидеть. Но он остался недоволен. Неужели он правда в состоянии доставить весь товар на следующей неделе?
— Понятия не имею.
— Почему он так спешит?
Я пожал плечами.
— Он не сказал. Только сообщил, что его движению необходимы деньги.
Глаза полковника сузились.
— Что он планирует? Вторжение в Китай?
Я не ответил. «От него можно ожидать и такого».
— Ты читал последние новости? — хмуро поинтересовался Викорн.
— Нет.
— Демонстрации в Индии и Лхасе инициируются тибетскими монахами. Около сотни их убиты китайцами. Это не имеет к нему отношения?
— Ни малейшего представления. Хотя, надо полагать, перед Олимпийскими играми они попытаются насолить Пекину.
Викорн угрюмо глянул на меня.
— Верно. Для тибетцев это шанс. Сейчас или никогда.
— Для них «никогда» не существует, — возразил я с улыбкой превосходства, которая так ему не нравилась. — Только «сейчас».
— Убирайся вон.
Когда я был у двери, он меня остановил.
— Эта австралийская контрабандистка… Ты с ней разобрался?
Это был не вопрос, а приказ.
Вернувшись за свой стол, я позвал Лека и попросил найти такси, на котором мы могли бы добраться до женской пересыльной тюрьмы, расположенной по другую сторону реки, в округе Тхонбури.
Глава 16
Леку о своей поездке в Катманду я почти ничего не рассказывал. Но даже та малость, что я ему открыл, удивила его, как любого транссексуала, своей духовной стороной.
— Это потому что ты сам такой духовный, вот Будда и дал тебе шанс туда попасть, — прокомментировал он с заднего сиденья такси, откидывая назад обеими руками свои черные волосы. Как всегда, когда мы были наедине, он позволил себе воспользоваться тенями и слегка подкрасился, глядя в миниатюрное зеркальце. — Какой, наверное, вызвало у тебя трепет — быть вот так призванным! На твоем месте я бы почувствовал себя паломником к святым местам.
— Лек, неужели ты не понимаешь? Я отправился туда выполнить грязную работу для Викорна.
— Таковы пути Будды, дорогой, ты бы уже должен это знать. Оставь гордыню, преклони колени.
— Лек, на мне грязи больше, чем на стеклянной крыше в Тхонбури. У меня ощущение, что изнутри я весь в дерьме и душе остался единственный маленький источник света. Я весь погряз в коррупции, деградации, чувстве вины и дурной карме. Еще один проступок, и я умру, я это знаю.
Помощник повернулся ко мне и уважительно поклонился.
— Почему ты это сделал? — в недоумении уставился я на Лека.
— Потому что твои откровения свидетельствуют о том, что ты стоишь на пороге нирваны. Обычные люди так не думают. Они не тревожатся о своей душе. Так ведут себя только архаты вроде тебя и транссексуалы вроде меня.
Я вздохнул и не стал спорить. Может, не так уж плохо, если хоть одна душа на земле верит в мою чистоту.