В его лексиконе и поведении появились новые черты, которые ранее отсутствовали. В апреле 1997 г. он выступил с обращением к гражданам России, в котором вдруг неожиданно призвал потреблять отечественные продукты, хотя вся прежняя деятельность правительства ориентировалась на распахивание дверей перед иностранными готовыми продуктами. В этом обращении он впервые употребил слово "патриотизм", которое в России после 1991 г. приравнивалось к площадному ругательству. Им клеймили всех, кто посмел бы защищать национальные интересы.
При формировании нового правительства в марте 1997 г. он вдруг предложил пост вице-премьера Юрию Маслюкову - коммунисту, бывшему секретарю ЦК КПСС, отвечавшему за работу военно-промышленного комплекса. Это вызвало зубовный скрежет правых сил и средств массовой информации, известную растерянность даже на Западе.
В мае Ельцин в очередном радиообращении (по телевидению его уже неудобно было показывать) поведал россиянам, что подписал указ о борьбе с коррупцией. Указ был чисто популистским шагом. Президент обращался к своим коррумпированным кадрам с призывом уйти в отставку, если они оказывались не в состоянии заполнить налоговую декларацию или вразумительно отчитаться о своем имуществе. Никто из жирных котов и глазом не повел на дряхлеющего старика.
Еще летом, в июне 1997 г., в кулуарах и коридорах вовсю обсуждались перспективы выживания Государственной думы. Ее роспуск рассматривался как почти неотвратимый после того, как А. Чубайс внес на ее рассмотрение проект нового налогового кодекса. Сам Анатолий Борисович в интервью газетам 4 июня сказал так: "Все, шабаш, терпелка кончилась! У Думы осталось три недели, чтобы принять налоговый кодекс до каникул, которые начнутся 21 июня. Эти три недели для страны означают либо прорыв вперед, либо отбрасывание нас на полтора года назад". Это язык типичного последователя Льва Давыдовича Троцкого, жгучего радикал-реформатора. Но всегда робкая Дума на этот раз уперлась, более того, стала даже грозить внесением вотума недоверия правительству. Парламентарии понимали, что ничего судьбоносного в новой редакции налогового кодекса не было. Россия могла спокойно поразмыслить, стоит ли его принимать. Одобрения кодекса настойчиво требовал Международный валютный фонд как непременное условие для выделения очередного кредита. Да, А. Чубайсу этот кодекс был нужен до зарезу, и он готов был подталкивать президента к разгону Думы.
Однако Борис Николаевич Ельцин был уже не прежним. На него тяжело подействовал промах французского президента Ж. Ширака, который тоже, будучи недовольным оппозицией несговорчивого Национального собрания, распустил его и провел на свою голову новые выборы, в результате которых получил еще более радикальный - преимущественно социалистический - состав парламентариев. Поэтому он предпочел не заметить глухой оппозиции Думы и позволил ей уйти на летние каникулы небитой.
В октябре президент пошел на неслыханный компромисс с ненавистной Думой: он отозвал спорный кодекс, к тексту которого было высказано в ходе обсуждения более 4 тыс. замечаний, исправлений и дополнений. Б. Ельцин дал согласие на прямой доступ парламентариев к средствам массовой информации, в результате чего был учрежден на телевидении "Парламентский час", начала выходить газета "Голос парламентария" (теперь "Парламентская газета"). Президент согласился с идеей "круглого стола" для обсуждения наиболее важных проблем, стоящих перед страной, принял предложение о нормализации: работы "четверки" (президент, премьер-министр и главы двух палат Федерального собрания). В ответ на это Государственная Дума сняла свои угрозы отправить в отставку правительство.
В эти дни российская пресса занимала позорную поджигательскую позицию. Она стравливала правительство и парламент, язвила над оппозицией, подзуживала на крутые меры президента. Средства массовой информации вели себя, как игроки в тотализатор. Науськивали: "Вам не подраться, а нам не посмотреть!" Доминировали призывы к разгону Думы и раздавались голоса вообще к отказу от парламентаризма. Было острое ощущение, что кто-то за кулисами старался разжечь междоусобицу, чтобы еще глубже разодрать тело России. К счастью для страны, здравый смысл возобладал.
Уже под занавес уходящего года, когда Дума опять-таки жестко противилась принятию правительственного проекта бюджета за 1998 г., Б. Ельцин решился на беспрецедентный шаг. Он лично, впервые с момента учреждения Государственной Думы, решился приехать на Охотный Ряд, чтобы выступить перед пленарным заседанием Думы в защиту бюджета. В предшествующие годы, когда возникал вопрос о встрече президента с думцами, Б. Ельцин неизменно отказывался. Он хорошо был осведомлен об ожесточенном неприятии его политического курса существенной частью депутатов. Но теперь пошел против самого себя. Даже наградил предварительно орденом "За заслуги перед Отечеством" председателя Думы Г. Селезнева. Парламентарии с достоинством приняли акт смирения президента: они одобрили бюджет, исходя из того, что теперь вся ответственность за качество главного финансового документа, за его выполнимость и фактическое выполнение легла лично на главу государства.
1997 год заканчивался, но его итоги не принесли Б. Ельцину никакого удовлетворения, поэтому он с полным основанием сказал после новогодних праздников на встрече с премьер-министром и его двумя первыми заместителями: "Прошлый год по нашим обязательствам вы завалили" ("Эпоха Ельцина". М., 2001, стр. 731). Похоже, что уже тогда в нем зрело желание поменять всю колоду, расстаться с реформаторами, молодость которых начала терять свою свежесть, скандалы перевешивали реальные дела (Там же).
ФИНАНСОВАЯ КАТАСТРОФА 17 АВГУСТА 1998 ГОДА
Россия буквально разваливалась в руках Б. Ельцина. Какой бы вопрос ни ставился на повестку дня, дискуссия по нему сразу же вскрывала глубокий раскол в обществе, непримиримость противостоящих позиций. Президент растерял весь запас доверия и: не мог выступать в качестве влиятельной политической фигуры, "отца нации". В начале 1998 г. его рейтинг оценивался журналистами как "никакой". К февралю 1998 г. в Федеральном собрании было, наконец, закончено трехлетнее составление Земельного кодекса России. Главным в его содержании было то, что он оставлял землю в России в собственности государства. За это высказалось большинство депутатов Государственной думы и Совета Федерации, опиравшихся на волю своих избирателей. Губернатор Краснодарского края Николай Кондратенко при обсуждении кодекса торжественно заявил: "Казачество Кубани кровью записало, что никогда не допустит купли-продажи земли". В Алтайском крае, где находится 5% всех сельхозугодий страны, опрос крестьян показал, что 80% категорически выступают против превращения земли в рыночный товар. То же самое повторилось в Башкирии. Аграрная партия России целиком выступала за утверждение Земельного кодекса в представленном виде. Аргументы защитников кодекса сводились к тому, что земля станет предметом спекуляций, а не объектом сельскохозяйственной деятельности, что, пользуясь нынешним нищенским положением крестьянства, земли будут за бесценок скуплены, а сельское население либо согнано, либо превращено в батраков.