— Это верно! — пробормотал Арнольд.
Но Збышко, которого захлестнула новая волна горя и гнева, воскликнул вдруг:
— И ты толкуешь тут о рыцарской чести? Позор тебе, ибо ты помогал извергу, исчадию ада! Позор тебе, ибо ты спокойно взирал на муки беззащитной женщины, дочери рыцаря, а может, и сам терзал ее! Позор тебе!
Арнольд вытаращил глаза и, перекрестившись, проговорил в изумлении:
— Во имя Отца, и Сына, и СвятогоДуха!.. Как… Эта одержимая, в которую вселилось двадцать семь дьяволов?.. Я?..
— Горе мне! Горе! — хриплым голосом перебил его Збышко.
И, схватившись за рукоять мизерикордии, он снова устремил дикий взор в сторону Зигфрида, который лежал поодаль в темноте.
Мацько спокойно положил племяннику руку на плечо и сжал изо всей силы, чтобы заставить его опомниться. Сам же обратился к Арнольду:
— Эта женщина — дочь Юранда из Спыхова, жена этого молодого рыцаря. Теперь ты понимаешь, почему мы преследовали вас и почему ты попал к нам в плен?
— Клянусь Богом! — проговорил Арнольд. — Откуда? Как? Она ведь помешанная…
— Крестоносцы похитили ее, агнца невинного, и до тех пор терзали, пока не довели до этого.
При словах «агнца невинного» Збышко поднес к губам руку и закусил большой палец, а из глаз его покатились одна за другой крупные слезы безутешного горя. Арнольд сидел, погрузившись в задумчивость. Чех коротко рассказал ему о предательстве Данфельда, о похищении Дануси, о муках Юранда и поединке с Ротгером. Когда он кончил, воцарилась тишина, которую нарушал только шум леса да треск пылающего костра.
Так просидели они некоторое время, наконец Арнольд поднял голову и сказал:
— Не только рыцарской честью, но и Крестом Спасителя клянусь вам, что я почти не видел этой женщины, не знал, кто она, и неповинен в ее муках.
— Тогда поклянись еще, что по доброй воле последуешь за нами и не будешь пытаться бежать, и я прикажу развязать тебя совсем, — произнес Мацько.
— Пусть будет по-твоему, — клянусь! Куда вы меня поведете?
— В Мазовию, к Юранду из Спыхова.
С этими словами Мацько сам разрезал веревку на ногах Арнольда, а затем показал ему на мясо и репу. Через некоторое время Збышко поднялся и пошел отдохнуть на пороге избушки; он не застал уже там послушницы ордена, которую слуги перетащили к коням. Молодой рыцарь лег на шкуру, которую ему принес Глава, и решил бодрствовать всю ночь в ожидании, не принесет ли рассвет счастливой перемены в здоровье Дануси.
Чех вернулся к костру; он хотел поговорить со старым рыцарем из Богданца о том, что терзало теперь его душу. Мацька он застал погруженным в раздумье, старик словно и не слышал, как храпит Арнольд, который, поглотив за ужином неимоверное количество копченого мяса и репы, заснул от усталости как убитый.
— А вы, пан, не хотите отдохнуть? — спросил оруженосец.
— Сон бежит моих глаз, — ответил Мацько. — Дал бы Бог завтра день счастливый.
С этими словами он поднял глаза к звездам.
— Вон уже Воз в небе виден, а я все думаю, что-то будет.
— И мне не до сна, панночка из Згожелиц нейдет у меня из головы.
— Это, верно, новая беда. Она ведь в Спыхове.
— То-то и есть, что в Спыхове. Бог весть, зачем увезли мы ее из Згожелиц.
— Она сама хотела к аббату, а когда аббата не стало, что же мне было делать? — нетерпеливо возразил Мацько, он не любил говорить об этом, чувствуя в душе свою вину.
— Да, но как быть теперь?
— Как? Отвезу ее домой, и твори Бог волю Свою!..
Однако через минуту он прибавил:
— Да, твори Бог волю Свою, но хоть бы Дануська-то была здорова, на человека похожа, знал бы по крайности, что делать. А так кто его знает! А вдруг она не выздоровеет… и не умрет. Хоть бы уж что-нибудь одно послал Господь!
Но чех в эту минуту думал только о Ягенке.
— Видите, ваша милость, — сказал он, — как уезжал я из Спыхова и прощался с панночкой, сказала она мне так: «В случае чего приезжайте сюда прежде Збышка и Мацька, ведь им, говорит, надо будет послать гонца с вестями, так вот пусть вас пошлют, вы и отвезете меня в Згожелицы».
— Эх! — воскликнул Мацько. — Что и говорить, не годится ей оставаться в Спыхове, когда приедет Дануська. Что и говорить, надо ей ехать в Згожелицы. Жаль мне ее, сиротинку, от души жаль, да коли не судил Бог, ничего не поделаешь! Только как все это уладить? Погоди-ка… Ты говоришь, она наказывала тебе воротиться прежде нас с вестями и потом отвезти ее в Згожелицы?
— Я все вам сказал, что она наказывала.
— Что ж! Так, может, тебе прежде нас и поехать. Да и старого Юранда надо загодя известить, что дочка нашлась, а то как бы не кончился он от нечаянной радости. Ей-ей, лучше ничего не придумаешь. Возвращайся! Скажи, что мы отбили Дануську и скоро с нею приедем, а сам бери бедняжку и вези домой.