— Видит Бог, рад бы я пойти с паном Збышком на войну, мы уж с ним немного немцев нащелкали, может, и еще привелось бы… Но коли надо здесь оставаться, что ж, я бы остался… Толима мне друг и знает меня… Граница крестоносцев близко, ну что ж? Тем лучше! Мы еще посмотрим, кто первый станет пенять на соседство. Чем мне бояться их, пусть лучше они меня боятся. И сохрани Бог, чтобы я в хозяйстве ущерб вам причинил, все себе загребал бы. Уж в этом-то за меня панночка поручится, да лучше мне сквозь землю провалиться, как я тогда и в глаза-то ей гляну… В хозяйстве я не очень разбираюсь, так кой-чему научился в Згожелицах, только думаю я, что здесь больше придется не плугом, а секирой да мечом орудовать. По душе мне все это, как будто… можно бы и остаться…
— Так в чем же дело? — спросил Збышко. — Что же ты тянешь?
Глава совсем смешался и продолжал, заикаясь:
— Да ведь уедет панночка, а с нею все уедут. Воевать хорошо, хозяйничать тоже, но одному… без всякой помощи… Очень уж мне было бы скучно без панночки и без… ну, как бы это сказать… не одна ведь панночка ездила по свету… так коли мне никто здесь не поможет… право, не знаю!
— О чем этот парень толкует? — спросил Мацько.
— Человек вы большого ума, а не догадываетесь, — ответила Ягенка.
— А что?
Но Ягенка ему не ответила.
— Ну а если бы с тобой осталась Ануля, — обратилась она к оруженосцу, — ты бы выдержал?
Чех при этих словах повалился ей в ноги так, что пыль столбом поднялась.
— Да с нею я бы и в пекле выдержал! — воскликнул он, обнимая ноги Ягенки.
Услышав этот возглас, Збышко в изумлении воззрился на оруженосца; он ничего не знал и ни о чем не догадывался, а Мацько в душе тоже диву давался, думая о том, как много значит женщина во всех земных делах, любое дело может с нею и удаться, и прахом пойти.
— Слава Богу, — пробормотал он, — мне уж они не нужны.
Ягенка опять обратилась к Главе:
— Нам теперь надо только знать, выдержит ли с тобой Ануля.
И она позвала Анульку, которая, видно, знала или догадывалась обо всем, потому что вошла, опустив голову и закрывшись рукавом, так что виден был только пробор в ее светлых волосах, которые в солнечных лучах казались еще светлее. Ануля сперва остановилась на пороге, потом бросилась к Ягенке, повалилась ей в ноги и спрятала лицо в складках ее юбки.
А чех преклонил колена рядом с нею и сказал Ягенке:
— Благословите нас, панночка.
XXXIX
На другой день Збышко уезжал. Высоко сидел он на рослом боевом коне, окруженный своими близкими. Стоя у стремени, Ягенка в молчании все поднимала на молодого рыцаря свои печальные голубые глаза, словно перед разлукой хотела на него наглядеться. Мацько и ксендз Калеб стояли у другого стремени, а рядом с ними — оруженосец с Анулькой. Збышко повертывал голову то в одну, то в другую сторону, обмениваясь с близкими теми короткими словами, какие обыкновенно говорят перед долгим расставаньем: «Оставайтесь здоровы!» — «С Богом!» — «Уже пора!» — «Да, пора, пора!» Он еще раньше простился со всеми и с Ягенкой, которой повалился в ноги, благодаря ее за сочувствие. А теперь, когда он глядел на девушку с высокого рыцарского седла, ему хотелось сказать ей еще какое-нибудь доброе слово; и взор ее, и все лицо так ясно говорили ему: «Вернись!» — что сердце его прониклось глубокой признательностью к ней.
Как бы отвечая на немую ее мольбу, он проговорил:
— Ягуся, я тебя как родную сестру… Понимаешь!.. Больше я ничего не скажу!
— Знаю. Да вознаградит тебя Бог.
— И дядю не забывай!
— Не забывай и ты.
— Ворочусь, коли не погибну.
— Не гибни.
Уже однажды в Плоцке, когда он упомянул о походе, она сказала ему те же слова: «Не гибни», — но теперь они вырвались из самой глубины ее души, и, быть может, для того, чтобы скрыть слезы, она так наклонила голову, что лоб ее на мгновение коснулся колена Збышка.
Меж тем слуги, уже готовые в путь и державшие у ворот вьючных лошадей, запели:
— В путь! — воскликнул Збышко.
— В путь!
— Да хранит тебя Бог и Пресвятая Дева!..
Копыта зацокали по деревянному подъемному мосту, один конь протяжно заржал, другие громко зафыркали, и отряд тронулся в путь.
Ягенка, Мацько, ксендз, Толима, чех с женой и слуги, оставшиеся в Спыхове, вышли на мост и провожали глазами уезжающих. Ксендз Калеб долго осенял их крестным знамением, а когда они скрылись за высокими ольхами, сказал: