— Что скажешь, вой?
— Сажен двадцать. Нормально. Плохо, что несколько человек в лодьях спят.
— И что делать думаете? — продолжал допытываться Мазай.
— Да, ничего. Сами выйдут, уплыть не смогут. Большая часть всё же на берегу. Так и уплывут даже. Всё одно перебьём. Река не широкая. Стрела добьёт легко.
— Ну, с богом тогда, дальше вас Кирдяпа поведёт. А я пойду охотников собирать. Светать скоро уж будет.
Назад стрельцов и гридней вёл всё тот же старик с саблей. Одна рука Кирдяпы всё время находилась на рукояти, словно мерец опасался за её сохранность, эти русичи только и думают о том, как бы ограбить местных охотников. Иван Болотов шёл первым из этих грабителей — русов и время от времени натыкался на Кирдяпу. Тот останавливался резко и начинал водить головой, прислушиваясь. Тишины в лесу не было, вроде ранее утро, а уже птицы кричат, чирикают, свистят на все лады. Гомон не гомон, но звуков хватает.
— Идём, — после каждой такой остановки мерец, как ни в чём не бывало, продолжал двигаться к стоянке новгородцев, не объясняя, чего это он там вслушивался в птичьи трели. Любитель может?
Утром провожатый не поменялся, с тем Кирдяпой и отправились к стоянке новгородцев.
Пришли гораздо быстрее чем ночью, ну, это понятно, там выбирать приходилось куда ногу ставить, а тут идёшь и идёшь, если мелкие остановки старика не считать.
— Там, — проводник, пригибаясь, подошёл к кустам. И тут из-за деревьев и кустов стали появляться местные охотники. Всего пятнадцать человек вместе с Мазаем набралось.
Нда, а луки и рядом не лежали с теми, которые принесли стрельцы, не палка простая, но далеко им до владимирских. Сразу видно. И тетива из конского волоса кручёного, а не из шёлка. А в лесу сыро. Дождя не было, но туман и роса. Осень на дворе. Как бы не подвели луки у местных в самый неподходящий момент.
Иван вслед за дедом подполз к кустам, и лагерь ушкуйников как на ладони оказался. Три большие лодьи наполовину вытащены на берег, возле каждой по три костра горит, и там мужички в рубахах длинных в медных котелках варят ушицу. Что именно уха — не спутаешь. Ветер с реки, и запах рыбы варёной отлично чувствуется. Травки ещё какие-то. Черемша? Ещё что-то.
Остальных новгородцев не видно. Только те, что у костров. Хотя нет, вон, у третьей дальней лодьи, два, плохо различимых ещё в редком тумане, поднимающемся от воды, мужа о чём-то ведут разговор. Разговор видимо не простой. Руками оба машут и даже до сюда обрывки слов долетают. Спорят.
Иван ухмыльнулся. Зря спорят. Должно быть решают, как сподручнее монастырь Воскресенский ограбить. Зря. Уже никого не ограбят. Десятник обернулся в сторону Кузьмы, что вместе с Мазаем пошёл обходить эти кусты. Решили после осмотра, что русичи встанут с обеих сторон от лагеря и будут не только стрелять в новгородцев, но и контролировать, чтобы не один ни ушёл. Не хватало тут ещё мстителя какого — шатуна заполучить. А меричи или меряне, как их правильно называть, останутся здесь в центре среди кустов. Гридни будут их охранять. И если ушкуйники бросятся с мечами и топорами своими сюда к кустам, то вступят с ними в бой.
Ждать пришлось долго. Сначала пробудились те разбойники, что ночевали на земле под шкурами, потом стали выползать из лодок по одному. Слышалась перебранка, но и смех с задорными криками. Потом двое чего-то сцепились у костра, и целая куча народу принялась их разнимать. Наконец, умывшись в реке, народ разбойный потянулся к кострам, на ходу доставая ложки деревянные из-за голенища сапога. Ели прямо из котелков, весело переговариваясь.
— Бей! — заорал на весь лес Мазай.
Событие тридцать второе
Епископ Кошице Марек Форгач, чтобы второй раз не пересекать Альпы, где он чуть не погиб, пробираясь в Авиньон, а один из проводников с двумя осликами канули в пропасть, решил обогнуть горы с запада. Там тоже не равнина, но всё же снежных вершин с обвалами и мостиками, на которых голова кружится, не будет. Теперь из Авиньона его путь лежал на север в Лион, далее Нанси и Мец. Ещё далее следовал поворот на восток и города Саарбрюкен и Мангейм. Как ни торопился епископ попасть в Прагу, но только до Меца у него ушёл на дорогу целый месяц. А тут и осень с дождями началась, и путешествие, и без того не больно приятное, превратилось в настоящую пытку. На муле, которого ему выдали на конюшне в Авиньоне ехать под проливным холодным дождём уже само по себе испытание, так ещё сопровождающий его монах вечно сворачивал во все придорожные кабаки и пропускал там по кружке вина. А пару раз напился до свинячьего визга и во второй раз подрался с каким-то купцом. Хорошо, что их разняли. Но путешествие из-за этого приостановилось на день, потому что купец успел сломать стул о голову монаха. Звали его отец Гюстав и меньше всего он походил на слугу господа и больше всего на разбойника, рясу на себя натянувшего.