_______________
* О т р о к а м и на средневековой Руси (в Х - ХI вв.) были
названы младшие дружинники князей и крупных феодалов.
- Слыхал я про это, - прервал его Мацько. - И наших рыцарей, которые к князю пошли на подмогу, тоже тьма полегло.
- Да и крестоносцев девять человек, которые тоже служили у Витовта. А уж наших - пропасть; мы ведь народ такой - где другой прежде назад оглянется, мы оглядываться не станем. Великий князь больше всего полагался на наших рыцарей и в битве никого, кроме поляков, не хотел брать в свою охрану. Ха-ха! Все поле около него усеялось трупами, а ему хоть бы что! Погиб пан Спытко из Мельштына, и мечник Бернат, и стольник Миколай, и Прокоп, и Пшецлав, и Доброгост, и Ясько из Лязевиц, и Пилик Мазур, и Варш из Михова, и воевода Соха, и Ясько из Домбровы, и Петрко из Милославья, и Щепецкий, и Одерский, и Томко Лагода. Да разве их всех перечтешь! А некоторых татары просто утыкали стрелами, так что они стали похожи на ежей, - смех, да и только!
Он и впрямь рассмеялся, будто рассказывал веселенькую историю, и вдруг затянул песню:
Басурмана знай натуру,
Всю тебе исколет шкуру!
- Ну, а что же потом? - спросил Збышко.
- Потом великий князь бежал, а сейчас, как всегда, опять воспрянул духом. Он такой: чем больше его пригнешь к земле, тем сильней распрямится, как ореховый прут. Бросились мы тогда к Таванскому броду защищать переправу. Подоспела к нам и новая горсточка рыцарей из Польши. Ну, ладно! Подошел на другой день Едигей, и татар с ним тьма-тьмущая, но уж ничего не мог поделать. Ну и потеха была! Сунется он к броду, а мы его в рыло. Никак не мог прорваться. Мы их и перебили, и в плен захватили немало. Я сам поймал пятерых, вот везу их с собой в Згожелицы. Днем поглядите, что это за рожи.
- В Кракове толковали, будто война может перекинуться и в королевство.
- Ну, Едигей не такой дурак. Он отлично знал, какие у нас рыцари, знал и то, что самые славные остались дома, потому что королева была недовольна, что Витовт на свой страх затеял войну. Ух, и хитер же старый Едигей! Он у Тавани тотчас сообразил, что силы князя растут, и ушел себе прочь, за тридевять земель!..
- А вы вернулись?
- Я вернулся. Там больше нечего делать. А в Кракове я узнал, что вы выехали чуть пораньше меня.
- Так вы знали, что это мы едем?
- Знал, я ведь на привалах всюду про вас спрашивал.
Тут он обратился к Збышку:
- Господи боже мой, да ведь я тебя в последний раз мальчишкой видал, а сейчас хоть и темно, а можно догадаться, что молодец из тебя вышел, как тур. Ишь, сразу из самострела хотел стрелять!.. Побывал уж, видно, на войне.
- Я на войне сызмальства. Пусть дядя скажет, какой из меня воин.
- Незачем дяде говорить мне об этом. Я в Кракове видал пана из Тачева, он мне про тебя рассказывал... Сдается, этот мазур не хочет отдать за тебя свою дочку, ну, а я бы не стал так кобениться, потому ты мне по нраву пришелся... Позабудешь ты свою девушку, как увидишь мою Ягенку. Девка - что репа!..
- А вот и неправда! Не позабуду, хоть и десяток увижу таких, как ваша Ягенка.
- Я дам за ней Мочидолы с мельницей. Да на лугах, когда я уезжал, паслось десять добрых кобылиц с жеребятами... Небось не один еще мне в ноги поклонится, чтоб я отдал за него Ягну!
Збышко хотел было сказать: "Только не я!" - но Зых из Згожелиц снова стал напевать:
Я вам в ножки поклонюся,
В жены дайте мне Ягнюсю!
Эх, чтоб вас!
- У вас все смешки да песни на уме, - заметил Мацько.
- Да, но скажите мне, что делают на небесах блаженные души?
- Поют.
- Ну, вот видите. А отверженные плачут. Я предпочитаю попасть не к плачущим, а к поющим. Апостол Петр тоже скажет: "Надо пустить его в рай, а то он, подлец, и в пекле запоет, а это никуда не годится". Гляньте - уж светает.
Действительно, уже вставал день. Через минуту все выехали на широкую поляну, где уже было совсем светло. На озерце, занимавшем большую часть поляны, рыбаки ловили рыбу; при виде вооруженных людей они бросили невод, выскочили из воды и, поспешно схватившись за дреколья, замерли с воинственным видом, готовые к бою.
- Они приняли нас за разбойников, - засмеялся Зых. - Эй, рыбаки, чьи вы будете?
Те еще некоторое время стояли в молчании, недоверчиво поглядывая на путников, пока наконец старший рыбак не признал в незнакомцах рыцарей и не ответил:
- Да мы ксендза аббата из Тульчи.
- Это наш родич, - сказал Мацько, - у него в залоге Богданец. Верно, и леса его, только аббат, должно быть, недавно их купил.
- Как бы не так! - возразил Зых. - Он за эти леса воевал с Вильком из Бжозовой и, видно, отвоевал их. Еще год назад они за всю эту сторону должны были драться конные на копьях и на длинных мечах; уехал я и не знаю, чем это кончилось.
- Ну, мы с ним свояки, - заметил Мацько, - с нами он драться не станет, может быть, и выкупа поменьше возьмет.
- Может быть. Если с ним по-хорошему, так он и свое готов отдать. Не аббат, а рыцарь, шлем надевать ему не в диковину. И при всем том набожен и уж так-то хорошо служит. Да вы, верно, сами помните... Как рявкнет на обедне, так ласточки под крышей из гнезд вылетают. Ну, и люди еще больше господа славят.
- Как не помнить! Бывало, как дохнет, так в десяти шагах свечи гаснут. Приезжал он хоть разок в Богданец?
- А как же! Приезжал. Пятерых новых мужиков с женами поселил на росчисти. И к нам, в Згожелицы, тоже наезжал, - вы знаете, он у меня Ягенку крестил, старик ее очень любит и называет доченькой.
- Дай-то бог, чтобы он мне мужиков оставил, - сказал Мацько.
- Подумаешь! Что для такого богача пятеро мужиков! Да если Ягенка его попросит, он оставит.
Разговор на некоторое время оборвался, потому что из-за темного бора и из-за румяной зари поднялось ясное солнце и залило все кругом своим светом. Рыцари приветствовали восходящее солнце обычным "Слава Иисусу Христу!", а затем, перекрестившись, стали творить утреннюю молитву.