Но в это время его догнал, ведя за собой навьюченного коня, посланный Ягенкой чех Глава.
- Слава Иисусу Христу! - сказал он с низким поклоном.
Раза два Збышко встречал его в Згожелицах, но сейчас не признал.
- Во веки веков! - ответил он. - Ты кто такой?
- Ваш слуга, милостивый пан!
- Как мой слуга? Вот мои слуги, - кивнул он на двоих турок, подаренных ему Сулимчиком Завишей, и на двоих рослых парней, которые, сидя верхом на меринах, вели за собой его скакунов, - вот мои слуги, а тебя кто прислал?
- Панна Ягенка из Згожелиц.
- Панна Ягенка?
Збышко только что думал о девушке одно худое, и сердце его еще было полно неприязни к ней, поэтому он сказал:
- Воротись домой и скажи панне спасибо, не нужен ты мне.
Но чех покачал головой:
- Не порочусь я, пан. Меня вам подарили, да и я поклялся служить вам до смерти.
- Раз тебя подарили мне, так ты мой слуга?
- Ваш, пан.
- Тогда я приказываю тебе воротиться.
- Я поклялся, и хоть я невольник из Болеславца и бедный слуга, но шляхтич...
Збышко разгневался:
- Прочь отсюда! Это еще что такое! Хочешь служить мне против моей воли? Прочь, не то прикажу натянуть самострел.
Чех спокойно отторочил суконную епанчу, подбитую волчьим мехом, отдал ее Збышку и сказал:
- Панна Ягенка и вот это прислала вам, вельможный пан.
- Хочешь, чтоб я тебе ребра переломал? - спросил Збышко, беря из рук конюха копье.
- И кошелек велено вам отдать, - продолжал чех.
Збышко замахнулся было, но вспомнил, что хоть слуга и невольник, но сам шляхетского рода и у Зыха остался, верно, только потому, что не на что ему было выкупиться, - и опустил копье.
Чех склонился к его стремени и сказал:
- Не гневайтесь, пан. Не велите вы мне ехать с вами, так я поеду следом в сотне шагов, я ведь спасением души своей клялся.
- А ежели я прикажу убить тебя или связать?
- Прикажете убить, не мой грех это будет, а связать прикажете, так останусь лежать, покуда меня люди добрые не развяжут либо волки не съедят.
Збышко ничего ему не ответил, тронул коня и поехал вперед, а за ним последовали его слуги. Чех с самострелом за плечами и с секирой на плече потащился сзади, кутаясь в косматую шкуру зубра от резкого ветра, который подул внезапно, неся снежную крупу.
Метель крепчала с каждой минутой. Турки, хоть и были одеты в тулупы, коченели от стужи, конюхи Збышка стали хлопать руками, а сам он, тоже одетый не очень тепло, покосился раз-другой на волчью епанчу, привезенную Главой, и через минуту велел турку подать ее.
Плотно закутавшись в епанчу, он почувствовал вскоре, как тепло разливается у него по жилам. Особенно удобен был капюшон, который закрывал глаза и часть лица, так что буря теперь почти не донимала молодого рыцаря. И невольно он подумал, что Ягенка добрейшей души девушка, и придержал коня, пожелав расспросить чеха о ней и обо всем, что творилось в Згожелицах.
Кивнув слуге, он спросил:
- Знает ли старый Зых, что панна послала тебя?
- Знает, - ответил Глава.
- И не перечил он панне?
- Перечил.
- Расскажи, как все было.
- Пан ходил по горнице, а панна за ним. Он кричал, а панночка - ни гугу, но только он к ней обернется, она бух ему в ноги. И ни слова. Говорит наконец пан: "Оглохла ты, что ли, что ничего на все мои доводы не отвечаешь? Молви хоть словечко, не то позволю, а позволю, так аббат голову мне оторвет!" Тут панна поняла, что на своем поставит, да в слезы, и знай пана благодарит. Он стал выговаривать панночке, что взяла она волю над ним, что всегда на своем поставит, а потом и говорит: "Поклянись, что не побежишь украдкой прощаться с ним, тогда позволю, иначе нет".
Запечалилась тут панночка, но дала обещание, и пан очень обрадовался, потому что они с аббатом страх как боялись, как бы не вздумалось ей повидаться с вами. Но этим дело не кончилось, захотела тут панна пару коней дать, а пан ни в какую, захотела панна волчью епанчу послать и кошелек, а пан ни в какую. Да что там его запреты! Она бы дом вздумала поджечь, и то бы он согласился. Вот и лишний конь у вас, и волчья епанча, и кошелек...
"Добрейшей души девушка!" - подумал про себя Збышко.
Через минуту он спросил вслух:
- А с аббатом у них все обошлось?
Чех улыбнулся, как бойкий слуга, отлично понимающий, что вокруг него творится, и ответил:
- Они оба тайком от аббата все это делали, и что там было, когда он прознал обо всем, я не знаю, я раньше уехал. Аббат как аббат! Рявкнет иной раз и на панночку, а потом в глаза ей заглядывает, не очень ли обидел. Сам я видал, как он накричал на нее один раз, а потом полез в сундук и такое ей принес ожерелье, что и в Кракове лучше не сыщешь. "На вот!" - говорит. Справится она и с аббатом, отец родной не любит ее так, как он.
- Это правда.
- Истинный бог, правда...
Они умолкли и продолжали подвигаться вперед сквозь ветер и снежную крупу. Вдруг Збышко придержал коня, до слуха его из чащи донесся жалобный голос, заглушаемый лесным шумом:
- Христиане, спасите слугу божьего в беде!
Тут на дорогу выбежал человек в полумонашеской-полусветской одежде и, остановившись перед Збышком, стал кричать:
- Кто бы ты ни был, милостивый пан, подай руку помощи человеку и ближнему в тяжкой беде!
- Что за беда стряслась над тобою и кто ты такой? - спросил молодой рыцарь.
- Я слуга божий, хоть и не посвященный, а стряслась надо мною вот какая беда: нынче утром вырвался у меня конь, который вез короба со святынями. Остался я один, безоружный, вечер приближается, и скоро в лесу завоют лютые звери. Погибну я, коли вы меня не спасете.
- Коли по моей вине ты погибнешь, мне придется отвечать за твои грехи, - сказал Збышко, - но откуда мне знать, правду ты говоришь или, может, ты бродяга, а то и разбойник, каких много шатается по дорогам?
- Это ты, пан, узнаешь по моим коробам. Любой человек отдал бы кошель, набитый дукатами, лишь бы завладеть тем, что хранится в них, но тебе я даром уделю немножко, только прихвати меня с моими коробами.