Но де Фурси узнал уже все, что хотел узнать, и умолк; с минуту он еще как будто колебался, но затем привстал в стременах и сказал так громко, чтобы его слышали все четыре монаха:
- Благочестивый брат Ульрих фон Юнгинген, этот образец и украшение рыцарства, сказал мне однажды: "Среди стариков ты найдешь еще в Мальборке рыцарей, достойных носить крест, но те, что сидят в пограничных командориях, только позорят орден".
- Все мы грешники, но служим владыке небесному, - ответил Гуго.
- Где ваша рыцарская честь? Не позорными делами служат владыке небесному, да и не ему вы служите. Кто он, ваш владыка? Знайте же, что я не только не приложу рук к этому делу, но и вам не позволю!..
- Чего это вы не позволите?
- Обмана, предательства и бесчестия.
- Как можете вы запретить нам? В бою с Юрандом вы потеряли своих слуг и все снаряжение. Жить вы можете только у нас из милости и умрете с голоду, если орден не даст вам куска хлеба. К тому же вы один, а нас четверо, как же можете вы не позволить нам?
- Как могу я не позволить? - повторил де Фурси. - Могу вернуться назад и предостеречь князя, могу всему свету открыть ваши намерения.
Крестоносцы переглянулись и мгновенно изменились в лице. Гуго фон Данфельд посмотрел в глаза Зигфриду де Л?ве долгим вопросительным взглядом, затем обратился к господину де Фурси.
- Ваши предки, - сказал он, - служили ордену, вы тоже хотите вступить в орден; но мы предателей не принимаем.
- Я сам не хочу служить с предателями.
- Берегитесь! Вам не удастся исполнить вашу угрозу. Знайте, что орден умеет карать не только монахов...
Возмущенный де Фурси выхватил меч, левой рукой взял его за клинок, правую положил на рукоять и сказал:
- Клянусь этой рукоятью, имеющей форму креста, головой святого Дионисия, моего покровителя, и моей рыцарской честью, что предупрежу мазовецкого князя и магистра.
Гуго фон Данфельд снова устремил вопросительный взгляд на Зигфрида де Л?ве; тот опустил глаза, словно давая понять, что согласен.
Тогда Данфельд странно глухим, изменившимся голосом произнес:
- Святой Дионисий мог нести под мышкой свою отрубленную главу, но если у вас слетит голова с плеч...
- Вы угрожаете мне? - прервал его де Фурси.
- Нет, убиваю вас! - ответил Данфельд.
И с такой силой ткнул его ножом в бок, что клинок вошел в тело по самую рукоять. Де Фурси вскрикнул страшным голосом, с минуту силился правой рукой схватиться за меч, который держал в левой руке, но уронил его на землю; в то же мгновение остальные монахи стали безжалостно колоть его ножами в шею, в спину, в живот, пока он не свалился с коня.
Наступила тишина. Кровь хлестала у де Фурси из ран; корчась, он хватался за снег пальцами, сведенными судорогой. Под свинцовым небом только воронье каркало, пролетая из глухих лесов к человеческому жилью.
Убийцы торопливо заговорили.
- Никто ничего не видел? - произнес, задыхаясь, Данфельд.
- Никто. Слуги впереди; их не видно, - сказал де Л?ве.
- Слушайте, у нас будет теперь повод для новой жалобы. Мы распространим слух, будто мазовецкие рыцари напали на нас и убили нашего товарища, будто князь даже к гостям подсылает убийц. Шум поднимем такой, чтобы все дошло до Мальборка. Слушайте! Надо говорить, что Януш не только не хотел выслушать наши жалобы на Юранда, но велел убить самого жалобщика.
А де Фурси в это время перевернулся в последней судороге и лежал неподвижно навзничь с кровавой пеной у рта и с выражением ужаса в широко раскрытых мертвых глазах. Брат Ротгер бросил на него взгляд и сказал:
- Взгляните, благочестивые братья, как владыка небесный карает за самую мысль о предательстве.
- Мы свершили сие для блага ордена, - произнес Готфрид. - Слава тем...
Однако он оборвал свою речь, так как в это самое мгновение позади крестоносцев на повороте занесенной снегом дороги показался всадник, который во весь опор мчался прямо к ним. Увидев его, Гуго фон Данфельд торопливо воскликнул:
- Кто бы ни был этот человек, он должен погибнуть.
А де Л?ве, у которого было самое острое зрение, хотя он был старше их всех, сказал:
- Я узнаю его: это оруженосец, который убил секирой тура. Так и есть, это он!
- Спрячьте ножи, чтобы он не испугался, - сказал Данфельд. - Я опять ударю первым, а вы за мной.
Тем временем чех подскакал к ним и в нескольких шагах осадил коня так, что тот врылся копытами в снег. Он заметил труп в луже крови, коня без всадника, и на один короткий миг удивление изобразилось на его лице. Однако он тут же обратился к братьям так, как будто ничего и не видел, и сказал:
- Челом вам, храбрые рыцари!
- Мы узнали тебя, - медленно приближаясь к нему, произнес Данфельд. У тебя к нам какое-нибудь дело?
- Меня послал рыцарь Збышко из Богданца, за которым я ношу копье; тур его изувечил, и он сам не мог прибыть к вам.
- Чего хочет от нас твой господин?
- Господин мой велел сказать вам, что вы несправедливо жаловались на Юранда из Спыхова и, задев этим его рыцарскую честь, не как истинные рыцари поступили, но как псы брехали; а буде кто из вас прогневается за эти слова, того он вызывает на бой, пешего или конного, до последнего издыхания, и примет бой там, где вы назначите, как только по милости божией ему станет легче.
- Скажи своему господину, что рыцари ордена во имя спасителя смиренно переносят обиды, но драться не могут без особого на то позволения магистра или великого маршала; однако мы напишем в Мальборк с просьбой дать нам на то позволение.
Чех снова бросил взгляд на труп господина де Фурси, к которому главным образом он и был послан. Збышко знал уже, что монахи не принимают вызовы на поединок; услышав, однако, что с крестоносцами приехал светский рыцарь, он хотел вызвать его на бой, желая привлечь к себе сердце Юранда. А меж тем рыцарь этот лежал, зарезанный, как вол, между четырьмя крестоносцами.
Чех не мог понять, что произошло; однако с малых лет он привык смотреть в глаза опасности, поэтому и сейчас учуял что-то подозрительное. Удивило его и то, что Данфельд во время разговора все приближался к нему, а другие монахи стали отъезжать в стороны, точно пытаясь незаметно его окружить. Это заставило чеха насторожиться, тем более что второпях он не захватил с собой оружия.
А тем временем Данфельд уже вплотную подъехал к нему.
- Я обещал твоему господину целительный бальзам, - продолжал он, плохо же платит он мне за добро. Для поляков это дело привычное... но он тяжело изувечен и скоро может предстать перед богом, поэтому скажи ему...