Здоровье его улучшалось с каждым днем. За неделю до сочельника он впервые сел на коня и, хотя чувствовал, что в доспехах не смог бы этого сделать, все же приободрился. Он думал, что в ближайшее время ему не придется надевать панцирь и шлем, а впрочем, надеялся, что вскоре у него станет сил и на это. Чтобы убить время, он пробовал в горнице поднимать меч, и это ему удавалось, только секира оказалась пока тяжела, да и то он считал, что, ухватившись обеими руками за рукоять, смог бы уже нанести меткий удар.
Наконец, за два дня до сочельника, он велел готовить сани и седлать коней и сказал чеху, что они едут в Цеханов. Верный оруженосец немного обеспокоился, тем более что на дворе стоял трескучий мороз, но Збышко отрезал:
- Не суй нос не в свое дело, Гловач (так называл он чеха на польский лад). Нечего нам тут делать, а и захвораю я, так в Цеханове будет кому за мной присмотреть. Да и поеду я не верхом, а на санях, в сено зароюсь да укроюсь шкурами и только перед самым Цехановом сяду на коня.
Так он и сделал. Чех уже постиг нрав своего молодого господина и знал, что ему слова нельзя сказать поперек, а не выполнить приказ - и подавно, так что через час они уже тронулись в путь. Перед отъездом Збышко увидел, что Сандерус усаживается со своим коробом на сани.
- Что это ты прицепился ко мне, как репей? - спросил он у торговца индульгенциями. - Ты же говорил, что хочешь в Пруссию.
- Говорить-то я говорил, - ответил Сандерус, - да как же мне одному идти по такому снегу? Первая звезда взойти не успеет, как меня волки съедят, а тут мне тоже нечего делать. Лучше уж я в городе стану учить людей благочестию, оделять их святыми товарами и спасать из сетей диавола, как обещал в Риме отцу всех христиан. Да и крепко полюбились вы мне, ваша милость, и не брошу я вас до самого отъезда в Рим, а может статься, что и услугу какую-нибудь придется вам оказать.
- Он за вас, пан, всегда готов выпить и закусить, - сказал чех, - и больше всего рад оказать вам эту услугу. Но ежели в праснышском лесу нападет на нас целая стая волков, так мы бросим им его на съедение, больше он ни на что не годен.
- Смотрите, как бы у вас грешное слово к устам не примерзло, отрезал Сандерус, - а то такие сосульки тают только в огне преисподней.
- Эва! - ответил Гловач, поглаживая рукавицей свои едва пробивающиеся усики. - Я сперва попробую пива подогреть на привале, а тебе не дам.
- А нам заповедано: жаждущего напои. Еще один грех!
- Ну, тогда я дам тебе ведро воды, а пока получай то, что есть у меня под рукой.
С этими словами он набрал полные пригоршни снега и швырнул Сандерусу в бороду; однако тот увернулся и сказал:
- Не нужны вы вовсе в Цеханове, там уже медвежонка научили в снежки играть.
Так они переругивались, хотя оба пришлись по нраву друг другу. Сандерус потешал Збышка и даже как будто сильно к нему привязался, поэтому молодой рыцарь не стал запрещать этому чудаку ехать с ним дальше. Итак, в ясное утро они выехали из лесной усадьбы; мороз стоял такой сильный, что лошадей пришлось покрыть попонами. Все кругом потонуло в снегу. Кровли хат едва виднелись из-под снега, и порой казалось, что дым поднимается прямо из белых сугробов и столбом уносится к небесам, розовея от утренней зари и раскидываясь вверху рыцарским султаном.
Чтобы не терять сил, да и укрыться от мороза под сеном и шкурами, Збышко ехал на санях. Он велел Гловачу пересесть на сани и на случай нападения волков держать наготове самострел, а пока весело с ним разговаривал.
- В Прасныше, - сказал Збышко, - мы только покормим лошадей да погреемся и сейчас же поедем дальше.
- В Цеханов?
- Сперва в Цеханов поклониться князю и княгине и помолиться богу.
- А потом? - спросил Гловач.
Збышко улыбнулся и ответил:
- Кто знает, может, потом и в Богданец.
Чех удивленно посмотрел на своего господина. В голове у него мелькнула мысль, уж не отказался ли он от дочки Юранда. Это было похоже на правду, потому что Дануся уехала, а в лесном доме князя до ушей чеха дошел слух о том, что пан из Спыхова не соглашается отдать дочку за молодого рыцаря. Обрадовался добрый оруженосец; хоть он сам любил Ягенку, но для него она была словно звезда в небе, и рад он был добыть ей счастье даже ценою собственной крови. Збышка он тоже полюбил и всей душой желал служить им обоим до смерти.
- Так это вы, ваша милость, останетесь уже в своих владениях? весело спросил он.
- Как же мне оставаться в своих владениях, - возразил Збышко, - коли я послал вызов крестоносцам, а еще раньше Лихтенштейну? Де Лорш говорил, что магистр будто бы хочет пригласить короля в гости в Торунь, так я присоединюсь тогда к королевской свите: авось пан Завиша из Гарбова или пан Повала из Тачева испросят для меня позволения у короля драться с этими монахами. Те, наверно, выйдут на бой с оруженосцами, так что и тебе придется с ними сразиться.
- Иначе одна бы мне дорога была - тоже в монахи, - сказал чех.
Збышко посмотрел на него с удовлетворением.
- Круто придется тому, кто подвернется тебе под секиру. Дал тебе бог страшную силу, но ты бы худо поступил, если бы зря стал похваляться ею, истинному оруженосцу приличествует смирение.
Чех закивал головой в знак того, что не будет зря похваляться своей силой, но и не пожалеет ее в бою против немцев, а Збышко по-прежнему улыбался, но уже не оруженосцу, а собственным мыслям.
- То-то старый пан обрадуется, как мы воротимся, - сказал после минутного молчания Гловач. - В Згожелицах тоже будут рады.
Ягенка, как живая, встала перед взором Збышка, словно тут вот, рядом, сидела с ним на санях. Всегда так бывало, что, неожиданно вспомнив девушку, он видел ее как наяву.
"Нет, - подумалось ему, - не будет она рада, потому что ворочусь я в Богданец, да только с Дануськой, а она пускай за другого выходит..." В это мгновение Збышку представились Вильк из Бжозовой и молодой Чтан из Рогова - и так горько вдруг ему стало, что она может достаться кому-нибудь из них. "Уж лучше бы она кого другого нашла, - подумал он про себя, - ведь им бы только лакать пиво да в зернь играть, а она хорошая девушка" Подумал он и о том, что дядя очень огорчится, когда обо всем узнает, однако тотчас утешился, вспомнив, что для Мацька всего важнее были род да богатство, которое могло бы поднять значение рода. Правда, Ягенку взять - на меже жениться, зато Юранд был богаче Зыха из Згожелиц, и легко было предугадать, что Мацько недолго будет сердиться на племянника, тем более что старик знал о его любви к Дануське и о том, чем он ей обязан... Поворчит-поворчит, да и перестанет, еще рад будет потом и Дануську станет любить, как родную дочь!