Он взял ее за руку.
— Придется мне здесь остаться, — засмеялся он. — Она всю ночь будет сторожить. — Потом он вернулся к начатому разговору. — Да, интуиция. Я лично не претендую на интуицию. Но я не американец. Так что со мной ты лучше не пытайся ломать комедию. Ты просто славная девушка, которая начала жизнь не так, как полагается. Подробности меня не интересуют. Но не становись передо мной в позу мученицы. Ледяная ванна! Я не возражаю, к американцам можешь подлаживаться сколько тебе вздумается. Это мы все должны, каждый по-своему. Может быть, в свое время я даже попрошу тебя оказать мне кое-какие маленькие услуги.
Вместо ответа она только теснее прижалась к нему.
Завтрак вылился в довольно неприятную процедуру. Памела почти не прикасалась к еде. Она упорно гремела ложечкой в своей чашке, зная, что это раздражает остальных.
Остальные в свою очередь раздражали ее. Вдова отправляла в рот пышку за пышкой и жаловалась, что яйцо недоварено.
— Две с половиной минуты, — чирикала она. — Кажется, чего проще — только посмотреть на часы. Но они и этого не могут. Или, вернее, не хотят. А яйца теперь так трудно доставать. — Затем она переменила объект и взялась за Памелу: что с ней, у нее вид такой, будто она не выспалась. — И не мешало бы одеться к завтраку, — сказала она. — Тем более что у нас гости.
— Гости! — повторила Памела. — Эти гости уже, кажется, живут с нами.
Марианна подняла глаза, но промолчала. Она скромно доела яйцо и подобрала крошки с тарелки, любуясь разрисовкой саксонского фарфора. Затем она глотнула кофе и поспешно отставила чашку.
— Хотите, я достану у американцев настоящего кофе в зернах? — любезно предложила она.
Памела пронзила ее взглядом:
— Не утруждайте себя!
— Но у них сколько угодно. Почему им не поделиться с нами?
Памела задышала чаще.
— Мы, слава Богу, еще сохранили свою гордость!
— Вот тебе сахару за твою гордость, — сказал Петтингер, пододвигая к ней сахарницу.
Памела издала глухой стон. Потом она с шумом толкнула свой стул и вышла из столовой, путаясь в подоле ночной сорочки, видневшейся из-под халата.
Спустя некоторое время она пришла к Петтингеру, в его комнату. Она не сомневалась, что у него уже заготовлена для нее правдоподобная версия, но твердо решила не поддаваться. Она не намерена делить его с кем-то еще, тем более с американской потаскухой.
При виде лица Памелы, искаженного, отекшего, почти трагического после бессонной ночи, он сразу понял, что нужно переломить ее решимость. Для начала он подверг ее унижению, заставив признаться, что она весь дом обегала, разыскивая его; что она подслушивала у дверей Марианны; что она стояла на страже у его дверей, приложив ухо к щели, сгорая от ярости и обиды.
— Так почему же ты не постучалась, Памела? Почему не окликнула меня? Почему не вошла?
— Дверь была заперта.
— Это я, наверно, машинально запер по привычке. Голова занята разными мыслями, ты же знаешь…
— Тебя не было в комнате!
Он улыбнулся своей жесткой, маскообразной улыбкой.
— Я спал как младенец. Ничего не слышал.
Это была наглая ложь. Она пошатнулась. И сейчас же подумала: «Если бы это была правда. Господи, если бы эта была правда!»
— Эрих, — сказала она, — я из тех женщин, для которых лучше совсем не иметь мужчину, чем делить его с кем-либо.
На его лице отразилась скука.
— Весьма устарелый взгляд, если учесть недостаток мужчин в Германии.
Она вдруг засмеялась резким, напряженным смехом. Потом сказала тихо:
— Поцелуй меня, Эрих.
Он послушно приложился к ней губами.
Памела отступила на шаг. Ее лицо было мертвенно бледно. Хриплым голосом она сказала:
— Я не знаю, кто ты такой. Но есть люди, которым очень интересно было бы это узнать, очень интересно было бы узнать, что какой-то неизвестный человек живет здесь, носит платье моего мужа, спит в его постели. Так что лучше уж продолжай игру, будь мне настоящим, преданным мужем…
Черт бы побрал эту бабу, эту ненасытную Брунгильду! И ведь с ней не развяжешься — только она может дать ему то, что ему сейчас необходимо: это убежище, эти хрупкие связи, которые он налаживает через Лемлейна.
Тонок, тонок ледок.
Он разгладил морщины на лбу и заставил себя добродушно усмехнуться.
— Я тебя считал умней, Памела. За кого ты меня в самом деле принимаешь? Ведь она же содержанка Уиллоуби. Это он привез ее сюда.
— Ну что ж, тем для тебя приятнее — можно посмеяться над двоими сразу: над американцем и надо мной.