Филипзон не счел нужным ответить.
— Я пытался получить кое-какие сведения от офицера, по приказу которого он был доставлен сюда.
— Капитан Люмис?
— Да, Люмис. Но он почти ничего не знал, а может быть, не хотел говорить.
Иетс бросил на него острый взгляд. Что он подозревает?
Но Филипзон сразу заговорил о другом.
— Очень досадно, что больного привезли вечером. Меня не было. Тот врач, который первым его осмотрел и обработал его порезы и ушибы, доложил, что больной чем-то, видимо, озабочен, но в общем ничего. Его поместили в общую палату, а среди ночи он стал буйствовать, расшвырял все, что попалось под руку, кричал что-то про фашизм, про заговор. Дежурный врач — опять-таки новый человек — распорядился изолировать его.
— Это что же, вроде одиночки? — спросил Иетс.
— Вроде, — вздохнул Филипзон. — Все это очень печально, лейтенант. Не забудьте, мы имеем дело с теневой стороной жизни.
— Вы-то сами когда его увидели?
— Меня не вызвали, — сказал Филипзон и добавил в защиту своих коллег: — И ни к чему было. Я бы сделал то же, что они, — дал бы ему шприц, чтобы он успокоился. Утром он был такой, как сейчас, и с тех пор все время пребывает в этом состоянии.
— Такие случаи часты?
— Довольно часты.
— Кто-то должен был с ним поговорить, как только его сюда привезли, — сказал Иетс возмущенно.
Филипзон резко отпарировал: — Кто-то должен был помочь ему до того, как его увезли в полицию! Кто-то должен был побывать в полиции и разобраться в его делах! Кто-то должен был не допустить, чтобы его так избили неизвестно где. Кто-то! Кто-то! Бросьте вы свои обвинения, лейтенант, они нам не помогут. — Он сдержался и добавил спокойно: — О себе вам следует на время забыть.
Иетс проглотил пилюлю.
— У вас есть особые причины желать его выздоровления? — спросил врач.
Иетс ответил не сразу.
— Была допущена несправедливость, — сказал он. — Чтобы поправить дело, нам нужен вполне вменяемый, отвечающий за свои слова Торп. В качестве свидетеля.
Взгляд врача спрашивал — ну, дальше?
— Вам может показаться, что это пустяк, — сказал Иетс. — Торпа обвиняют в некой сделке на черном рынке. Я разыскал одного француза, который признался, что виновен вовсе не Торп, а тот самый американский сержант, который его обвиняет. Теперь этого француза выпустили, и я не могу его найти. Так что, вы понимаете, мне нужен Торп.
— Боретесь за попранную справедливость? — спросил Филипзон.
Иетс нахмурился.
— В жизни не думал, что до этого дойдет. Но рано или поздно приходится.
Капитан Филипзон нервно пригладил волосы.
— Ничего у вас не выйдет.
— Я обещал, — упорствовал Иетс. — И в первую очередь самому себе.
Филипзону лейтенант начинал нравиться.
— Каковы ваши отношения с больным? — спросил он.
— Отношения не совсем обычные, — медленно ответил Иетс. — Я — офицер того отдела, в котором служит Торп. Один раз, еще в Нормандии, у нас была вечеринка — собрались офицеры и одна женщина, военный корреспондент. И в самый разгар веселья явился Торп, попросту вломился к нам, в страшном возбуждении. Говорил он не очень связно, и я не помню точно, что именно он сказал, но сводилось все к тому, что повсюду фашисты, и среди нас тоже; видимо, ему мерещился какой-то заговор; и что мы проиграем войну, даже если победим…
— Это вы впервые слышали от него такое? — спросил Филипзон.
— Да. Он говорил как одержимый. У меня было такое впечатление… ну, как будто человек говорит вам, что видит белых мышей, и вдруг вы сами находите белую мышь у себя в кармане.
— А при чем все-таки здесь вы, лейтенант?
— Торп пришел просить у меня помощи. Из всех выбрал меня. Он сказал, что такие люди, как мы с ним, будем… жертвами.
— И что вы сделали?
— Ничего.
— Так, — сказал Филипзон. Он посмотрел на руки Иетса, на бородавки.
Иетс спрятал руки.
— Это нервно-соматическое, — сказал он виновато.
— Так, — повторил Филипзон. — Ну и что же было дальше?
— Вызвали разводящего и Торпа увели. Потом нас бомбили немцы. А гораздо позже один солдат, который спал с ним рядом, сообщил мне, что Торп в ту ночь пришел спать весь избитый.
— Вам известно, кто это сделал?
— Торп никогда об этом не говорил. Между прочим, — у Иетса точно молния сверкнула в памяти, — разводящим в ту ночь был тот самый человек, который сейчас обвиняет Торпа.
— И вы не поговорили с Торпом после того, как его увели с вашей вечеринки? Так и оставили его одного?
— Я пробовал. Но было поздно. — Иетс заметил, что Филипзон опять смотрит на его бородавки. — Ну, ну, не стесняйтесь! Скажите, что вы обо мне думаете!