Одиннадцатого августа лета Господа Нашего 1191-го меня разбудил призыв муэдзина. Несмотря на всю его богопротивность, мне нравился этот обряд. Поднявшись с тюфяка, я переступил через спавшего в изножье Риса, подошел к окну и распахнул деревянную решетку. Открылся квадрат голубого неба, комнату залил солнечный свет. Голос муэдзина стал теперь отлично слышим, я стоял как завороженный, внимая словам, которые теперь, в отличие от прежних времен, мог разобрать: «Хаййа ‘аля с-салях! Аллах акбар! Ля иляха илля Ллах!»
— Проклятые язычники!
Голос Риса был сонным.
Я улыбнулся. В отличие от меня, валлиец не одобрял мусульманского призыва к молитве.
— Тем не менее пора, — сказал я. — Поднимайся. Стоит ли напоминать, что сегодня утром нам предстоит встреча с Сафадином?
Недовольно ворча, Рис принялся натягивать тунику и шоссы.
Я тоже оделся, и мы направились в бани, расположенные сразу за стенами цитадели — заведение внутри крепости предназначалось для короля. Утреннее омовение стало для нас ежедневным обычаем — даже Рис признал его весьма утонченным. Пропотеть, сидя голым в парилке, а затем нырнуть в бассейн с прохладной водой все еще было для меня в новинку, но здорово освежало. Массаж, который после этого делали мозолистые, мускулистые сарацины, тоже не казался таким устрашающим, как раньше, но тем утром на него не было времени. Раскрасневшиеся, с чистой кожей, мы направились в трапезную. Как обычно, Рис слопал вдвое больше меня. Я шутил на этот счет, говоря, что он пока еще юнец с бурчащим, вечно ненасытным желудком. Либо так, грубовато добавлял де Дрюн, либо у парня ленточные черви — вроде того, которого они видели на дне отхожей канавы.
За столом к нам присоединились де Бетюн и де Шовиньи, а чуть позднее — Торн. Мы угощались ломтями свежеиспеченного хлеба, намазанными медом, а также изысканными фруктами: инжиром, гранатами, плодами рожкового дерева, райскими яблоками.
— День пришел, — сказал де Шовиньи.
— Думаешь, Саладин выполнит наши требования? — спросил я.
— Истинный Крест, полторы тысячи наших и сто тысяч динаров, — напомнил де Бетюн.
— Буду приятно удивлен, если это случится. — Очистив райское яблоко, де Шовиньи положил в рот кусочек и продолжил, жуя: — Вот только откуда он возьмет деньги, а? Сами подумайте. Наши разведчики не обнаружили ни одного каравана верблюдов, подходящего с севера или с юга, со стороны Багдада, Дамаска или Египта.
— И ни один сарацинский корабль после окончания осады не прибывал сюда, — добавил я.
— Вот именно. Если только в лагере у Саладина не припрятана огромная казна, но это невероятно, у него нет монет.
С его рассуждениями трудно спорить, грустно подумал я.
— Значит, он просто тянет время.
— Как делал это девять дней назад, когда вы встречались с Сафадином, — сказал Торн; мы посвятили его во все подробности.
— Угу, — подтвердил де Шовиньи.
— Он может потребовать выдачи всех захваченных при падении города пленников, зная, что половина их — в Тире, у Конрада, — сказал я.
Епископ Губерт и граф де Дре вернулись пару дней назад с пустыми руками. Конрад сделал нелепое встречное предложение: пусть Ричард поделит между ними Истинный Крест. Король потерял остатки терпения и послал герцога Гуго Бургундского в Тир, строго наказав не возвращаться без пленников.
— Они прибудут через день-два, — заметил де Шовиньи. — Если Саладин не дурачит нас, то вполне может подождать. Но если у него что-то на уме…
— Ричарда долго за нос водить не получится, — заявил я. — Ему известны бродящие по лагерю слухи: французы недовольны, что поход на юг до сих пор не начался, что Ги жалуется своим соратникам.
— Нашим людям дела нет, — сказал Торн. — Они слишком заняты: пьют и распутничают.
Мы посмеялись — рыцарь говорил правду. Акра издавна славилась как притон порока, полный таверн и борделей. Едва закончилась осада, как вино снова полилось рекой, проститутки начали стекаться в город в огромных количествах бог весть откуда. Держатели тех и других процветали, торговля кипела круглые сутки.
Де Шовиньи хлопнул в ладоши:
— Хватит болтать про вино и размалеванных женщин. Есть дела поважнее. Пора отправляться на место сбора.