Все встали из-за стола, горя желанием услышать речь Сафадина.
В Акру мы вернулись, едва не изжарившись, пыльные и потные и, что хуже всего, злые и раздосадованные. Еще недавно приветливый и дружелюбный, Сафадин держался теперь холодно и отстраненно. Более того, при нем не оказалось ни Истинного Креста, ни шестнадцати сотен пленников, ни первоначального платежа в сто тысяч динаров. Он озвучил новое требование Саладина: сначала освободить всех турок. Имелись и дополнительные условия. Одно было особенно возмутительным: выдать султану заложников из числа христиан, чтобы обеспечить безопасность захваченных нами сарацин.
Привезенные нами вести вызвали у Ричарда приступ дикой ярости. Схватив большую расписную вазу, служившую для украшения, он разбил ее о пол, усеяв все вокруг осколками глазурованных черепков. Вскоре он, однако, успокоился, на смену гневу пришел холодный рассудок. Король заявил, что не пойдет на условия Саладина, но заставить врага исполнить свою часть соглашения он не в силах. Придется ждать, пока герцог Бургундский не вернется от Конрада с пленниками — Сафадин знал об этом обстоятельстве и пытался с его помощью давить на нас. Тогда посмотрим, как запоет султан.
Герцог Гуго прибыл в Акру на следующий день; сарацинские пленники были с ним, но злокозненный Конрад предпочел остаться в Тире. Для него так будет лучше, заявил Ричард со злым смешком. К Саладину немедленно отрядили гонца, и на следующее утро переговоры возобновились.
Кончились они ничем: Саладин через своего брата Сафадина продолжал настаивать на том, что мы должны отпустить всех наших пленников, прежде чем он расстанется хотя бы с одним христианином или динаром. Де Шовиньи отказался наотрез и потребовал выполнить соглашение, достигнутое месяц тому назад. Сафадин вежливо ответил, что это невозможно.
В последующую седмицу мы еще дважды встречались с ним. Теплые отношения во многом сохранились — мы привозили Сафадину вино, он отдаривался ведрами снега и блюдами свежих фруктов, — но ни одна из сторон не хотела уступать. Нас разделяла глубокая, неодолимая пропасть. Как я сказал Джоанне, мы пока делали вид, будто этой пропасти не существует.
Летняя жара становилась все нестерпимее, а общее положение, помимо переговоров о перемирии, — все сложнее. По Акре и лагерю разнесся слух, что Саладин отравил христианских пленников. Разозленные толпы пьяных французов стали рыскать по городу, избивая сарацин. Несколько домов были сожжены дотла. Наши жандармы принялись мародерствовать поблизости от вражеского лагеря, некоторые попадали в засаду к мамлюкам. Последовали неизбежные схватки. В одном случае нашим удалось пробиться, потеряв около дюжины убитыми. В другом — пришлось отправить отряд из сотни рыцарей, чтобы спасти их от верной гибели.
Следовало что-то предпринять, и Ричард сознавал это.
— Будет не слишком приятно, Руфус, — сказал он мне, когда мы сидели за кубком вина поздно вечером. — Но придется выступать на юг. Если медлить дальше, осенние дожди превратят все дороги в трясину.
Он изложил свой замысел, и я внутренне содрогнулся. Но ничем не выразил несогласия.
Восемнадцатого августа я проснулся, истерзанный тревогой и жарой. Спал я плохо и постоянно видел сны о кровопролитии. Я молча оделся.
Рис ощутил мое дурное настроение и ничего не сказал. До того он заявил, что согласен с обращением Ричарда к войску. Так же считали де Дрюн, де Шовиньи, де Бетюн и Торн. Одни, вроде Риса, поддержали брошенный королем клич, другие, как я, отнеслись к нему сдержаннее. Примечательно, что никто не выступил против сурового, но разумного предложения короля.
Рис ждал меня.
— Ты все еще намерен вызваться добровольцем? — нарушил я тишину.
— Да.
— Почему?
Риса не было здесь во время тяжелой, многомесячной осады Акры.
Он пожал плечами:
— Эту работу нужно сделать. Я сделаю ее хорошо.
С этим доводом я не мог поспорить.
— Как насчет вас? — спросил валлиец.
— Я тоже пойду.
Настал черед Риса удивляться.
— Почему?
— Нехорошо, если вы с де Дрюном будете там, а я нет.
Истинную причину я выдавать не стал. Даже Рису я не обмолвился об исповеди перед Вальтером и наложенной им епитимьи. И о его наказе: «Ты не пожалеешь никаких сил, не отступишь ни перед чем, даже ценой собственной жизни».
После бани я велел Рису одному идти в трапезную. Есть не хотелось. Я вернулся в комнату и точил меч до тех пор, пока тот не стал срезать волоски с тыльной стороны ладони. Потом я попытался уснуть. Прошло какое-то время, а я все так же лежал на тюфяке, уныло глядя в потолок. Предстоящая нам работа была отвратительной и, вопреки благословению церковников, плохо согласовывалась с моей совестью. Наконец я отбросил всякую надежду отдохнуть и сосредоточился на звуках, доносившихся из открытого окна.