— Встань.
Я повиновался и встретился с его устрашающим взглядом.
— Кто этот сарацин и почему он здесь?
Ричард положил в рот кусок инжира и принялся жевать.
Я решил взять быка за рога.
— Это один из пленников, сир.
Королевская бровь вскинулась.
— Знатная особа, удерживаемая ради выкупа?
— Нет, сир.
— Нет?!
Нервы мои натянулись, как тетива арбалета.
— Я пощадил его, сир, — выпалил я. — Он совсем молод и не воин. А еще бегло говорит по-французски. Я подумал, что он может послужить нам как переводчик.
Ричард воззрился на Абу, тот сглотнул.
— Это так? — спросил король. — Ты говоришь по-французски?
— Да, сир, — сказал юноша. — Я рос вместе с сыном пуленского лорда. Французский язык знаком мне как родной.
Слушая его, Джоанна улыбнулась и шепнула что-то Беренгарии, которая приняла любопытствующий вид. Юность моей возлюбленной, как я знал, прошла на Сицилии. Ей прислуживали сарацинки, и ко многим из них она была очень привязана. Кое-кто все еще оставался при ней, хотя две сбежали в лагерь Саладина под Тель-ал-Айядийей, выдав тем самым свою истинную сущность. Несмотря на это, было ясно — по меньшей мере, для меня, — что она видит в Абу человеческое существо, а не язычника, заслуживающего смерти.
Насчет Ричарда, чье лицо оставалось непроницаемым, я не был так уверен. Подбодрив Абу взглядом, я сказал:
— Если я поступил неправильно, сир, приношу свои извинения.
— Если? — Ричард лающе хохотнул. — Божьи ноги, Руфус! Да, ты поступил неправильно. Я приказал, чтобы все до единого сарацины, выведенные нами из Акры, были убиты, но один из них стоит передо мной.
Последние семь слов упали тяжело, словно камни.
Абу сделался пепельным.
У меня самого сердце забилось чаще, но я обратил внимание, что король не гневался. Мне даже показалось, что в голосе его звучало веселье. Я снова подумал: была не была.
— Десятки богатых турок остались в плену, сир. С их семей можно получить выкуп. Этот человек, Абу аль-Маджд, небогат, но способен переводить. Как мне кажется, из-за этого он ценнее многих из тех, кто томится в цитадели.
Король не отвечал, понять что-либо по его лицу тоже было невозможно. Я упал духом. Одно слово — и стражники вытащат Абу на улицу, где сразу же казнят.
— Ричард, не довольно ли вчерашнего кровопролития? — взмолилась Джоанна. — Этот сарацин хорошо изъясняется, а у нас мало людей, понимающих по-арабски.
Надежда снова ожила во мне. Королева зашептала что-то на ухо Ричарду, тот отвлекся, и я одними губами прошептал Джоанне: «Спасибо».
Король снова повернулся ко мне:
— Кто поручится, что этот парень не удерет при первой возможности?
— Он поклялся своим богом, что не сделает этого, сир.
— И ты ему веришь?
— Верю, сир. Если вы смилуетесь, я возьму на себя ответственность за него.
— Ну ладно. — Ричард фыркнул, но совсем не сердито. — Будь по-твоему. Но позаботься, чтобы он был рядом, когда мне потребуется толмач.
— Хорошо, сир. Спасибо.
Я бросил на Абу взгляд, надеясь, что мое доверие не будет обмануто, и был тронут, увидев слезы благодарности на его глазах. Я низко поклонился королю, королеве и Джоанне. Абу снова повторил все за мной.
— С вашего позволения, сир, — сказал я.
Ричард махнул рукой:
— Приходи через час. Мы выступаем завтра. Поход на Иерусалим нельзя больше откладывать.
— Да, сир!
Охваченный возбуждением — наставал день, которого мы ждали так долго, — я не удержался и снова посмотрел на Джоанну. Ради безопасности ей предстояло остаться в Акре с Беренгарией. Я поставил на кон все. «Сегодня вечером?» — губами прошептал я.
Едва заметный кивок наполнил меня радостью, а король и королева, слава богу, вели беседу и ничего не видели.
— Почему он отдал приказ перебить нас всех вчера? — вполголоса спросил Абу, когда мы шли обратно.
— Саладин раз за разом не исполнял условия перемирия, заключенного при падении Акры. Он на несколько недель оттянул наш поход на юг и продолжал бы это делать, если бы король ничего не предпринял.
— Неужели пленников обязательно нужно было убивать? — Юноша с упреком посмотрел на меня.
— Оставлять их было нельзя, даже если бы хватало припасов, — стал оправдываться я. — Гарнизон будет маленьким, и двум королевам тоже предстоит жить в городе. У короля, можно сказать, не было выбора.
— Мусульманский правитель обратил бы нас в рабство.
— Какое варварство!
— А перерезать тысячи безоружных людей — не варварство?