Я воззрился на него, пораженный тем, что обязанный мне жизнью юнец смеет меня поучать.
— Рабство было бы лучшей долей, не спорю, но оно не бытует в Англии или Франции. Едва ли подобная мысль приходила королю в голову.
— Очень жаль, — сказал Абу голосом, полным печали.
— Действительно, — согласился я, живо представив людей, которых убил.
— Ты совершил храбрый поступок сегодня утром, Фердия. — Джоанна поудобнее устроилась рядом со мной. День клонился к вечеру, мы лежали обнаженные, обнявшись, на кровати в нашей гостиничной комнате. — Бросить ему вызов в его же собственном логове! Ты знал, что мы с королевой будем там?
Я поцеловал ее в лоб.
— Надеялся на это.
— А если бы нас не было?
— Тогда убедить его удалось бы с большим трудом.
— Даже и думать об этом не стоило бы, шельмец. — Джоанна приподнялась на локте и, притворяясь рассерженной, посмотрела на меня. — Признай это.
— Не будь тебя, сердце мое, я был бы обречен на неудачу, — сказал я, не настроенный спорить.
Довольная, как кот, получивший миску сметаны, Джоанна прильнула ко мне. Волосы ее упали по обе стороны моего лица, она прижалась еще теснее в крепчайшем объятии.
— Ты хороший человек, Фердия, — прошептала она. — У тебя доброе сердце.
Стараясь не думать о том, что сотворил накануне, я с улыбкой поблагодарил ее.
Джоанна ощутила мою боль.
— Тяжело было?
— Ужасно.
Она нежно поцеловала меня в одну щеку, потом в другую.
— Я пыталась отговорить Ричарда вчера утром. Говорила, что мой супруг Вильгельм обратил бы пленников в рабство, выручив тем самым сто тысяч динаров, которые должен был заплатить Саладин. Брат не стал слушать.
Мне стало неприятно. Выходит, король знал, что с пленниками можно поступить иначе.
— Он отказался, чтобы не задерживаться? — спросил я. — Продажа заняла бы много времени?
Грустный кивок.
— Жестокий выбор, но разумный, — сказал я, стараясь убедить сам себя. И добавил: — Если откладывать поход и дальше, есть опасность, что мы зазимуем в Акре.
— Мы проведем это время вместе.
Я ласково коснулся ее лица:
— Мне бы тоже хотелось этого…
Снова она прочла мои мысли.
— Но…
— За полгода безделья войско наполовину утратит силу из-за распутства, болезней и дезертирства, сердце мое. Это может нанести смертельный удар по замыслам короля. Представь, если в итоге он не сумеет вернуть Иерусалим…
Она не ответила и занялась тем, что почти напрочь изгнало все мысли из моей головы.
Но чувство вины вскоре вернулось. Я как мог старался не показывать этого, раз за разом убеждая себя, что делал угодную Богу работу.
Это помогало. Чуть-чуть.
Утро четверга двадцать второго августа выдалось безоблачным и ясным, как все летние дни до этого. Проснулся я с печалью в сердце, так как накануне вечером попрощался с Джоанной. Бог весть, когда нам было суждено встретиться снова, если вообще было суждено. По дороге на юг нас ждали каждодневные схватки с сарацинами, и не очень-то стоило рассчитывать, что я выйду из них живым и невредимым. Впрочем, томиться от любви было некогда, поэтому я оттеснил мысли о Джоанне в отдаленную часть головы и запер там на ключ.
С этой поры моей любовницей предстояло стать войне, сопровождаемой ужасными спутницами: жарой, пылью и жаждой.
Я мечтал о стремительном походе и победе над Саладином в жестоком бою, но меня ждало разочарование. Войско, пока еще не пришедшее в нужный вид, проделало в первый день после выхода из города какие-то две мили. Только соединения военных орденов были в полном порядке. Все это — не из-за труднопроходимой местности или нападений сарацин, а по причине охватившей воинов лени. Почти шесть недель прохлаждавшиеся в борделях и тавернах, под защитой городских стен, они не испытывали особого желания топать на юг по раскаленной дороге, где нельзя было достать воды.
Ричард злился, но приступов грозового гнева у него не случалось. Он объяснил, что предвидел такое нежелание и принял меры. Отряды жандармов, каждый во главе с рыцарем, прочесали всю Акру от края до края. Начальникам устроили разнос перед солдатами, огласили приказ: все воины должны быть в строю к завтрашнему утру. Запрещалось брать с собой женщин, кроме прачек. Неисполнение приказа сурово каралось.
Вскоре я возненавидел порученное мне дело — сидеть в седле под палящим солнцем, пока жандармы выволакивают пьяных солдат из публичных домов и пивнушек. Я делал этим угрюмым, мутноглазым, озлобленным парням строгое внушение. Если попадались валлийцы, к ним обращался Рис. Время от времени я приказывал задавать трепку чересчур упирающимся или языкастым. И все это время Джоанна находилась буквально в паре улиц от меня, но была столь же недосягаема, как горящее на небе солнце.