Вероятно, противник испытывает твердость наших жандармов, сказал Ричард, или желает ослабить их перед главным натиском. Он разослал гонцов, и все вернулись с одним известием: серьезные удары не наносились нигде. Воины выполняли приказ короля — не давать втягивать себя в драку без его разрешения.
Еще один час на жаре остался позади. Мы к этому времени проделали две с половиной мили, а враг по-прежнему скорее беспокоил нас, нежели нападал.
Пехота несла потери, но небольшие: толстые гамбезоны жандармов, тяготившие их в жару, хорошо защищали от стрел.
Ричард ехал, погруженный в глубокие сомнения. Наконец он изрек, что молот едва ли упадет на нас здесь, в передовом отряде. Мне тоже пришла в голову эта мысль, однако неприятель не спешил терзать и другие части колонны. Даже в замыкающем отряде герцога Гуго и его рыцарей, прикрывавшем обоз, наскоки сарацин были не слишком сильными.
— Что за игру ведет Саладин, сир? — спросил я, раздраженный невыносимой жарой.
— Надеется измотать нас. Ждет, когда мы устанем, потеряем силы. Мощный натиск непременно произойдет — непонятно даже, почему он не предпринял его в первый день нашего похода.
— Хитрый дьявол, сир, — промолвил я, грезя о сером дождевом небе Ирландии, которое так ненавидел в бытность мальчишкой.
— Так и есть, Руфус. — Ричард утер пот с лица. — Вот почему нам следует быть терпеливыми, как паук, поджидающий муху в своей паутине.
Пауку не в пример легче, ему не приходится переносить таких страданий, как нашим воинам, уныло подумал я. Тучи вражеских стрел. Нестерпимая жара. Неутолимая жажда.
Из-за трудных условий сложно было судить о ходе времени. В отсутствие церковных колоколов приходилось следить за положением солнца. Протянулся еще час, тягучий, как застывающая штукатурка. Мы ехали, наши кони твердо ступали по иссушенной земле. Пыль облаками окутывала нас, покрывала с головы до пят, вызывала першение в горле. Мамлюки налетали и рассыпались, в точности как слепни. Сарацинские музыканты, не показываясь на глаза, беспрестанно донимали нас разноголосием звуков. Жандармы ближайшей к берегу колонны менялись местами — отряд за отрядом — с теми, кто особенно страдал от внимания сарацин.
Во время затишья мы останавливались, чтобы скакуны могли напиться и какое-то время не нести нас. Рису пришла в голову блестящая мысль — заказать скорняку поилку из двойной промасленной кожи. Когда король увидел ее, аккуратную, размером в половину обычной каменной, то распорядился снабдить такими же каждых двух рыцарей. Я делил свою с Ричардом и вез ее притороченной к седлу вместе с деревянными рейками такой длины, чтобы вставлять их в поилку и придавать ей нужные очертания. Я проворно собрал ее и вылил половину меха воды в образовавшуюся прямоугольную, похожую на ящик полость. Бедняга Поммерс так хотел пить, что, не держи Ричард поводья, сбил бы меня с ног, стремясь скорее добраться до теплой, как кровь, влаги.
— Первым должен пить Фовель, сир, — сказал я, глядя поверх шеи Поммерса на короля.
Ричард хмыкнул:
— Это ты наполнял поилку, не я.
Мы воистину вместе идем через это пекло, подумал я.
Филип, державшийся позади нас вместе с другими оруженосцами, поспешил выяснить, не нужно ли королю что-нибудь. Он принес хлеб, сыр, оливки и вино, но Ричард от всего отказался. Филип, хлопотливый, как наседка, настаивал, предлагал даже посыпанные орехом пирожные из лучших пекарен Акры. Пирожные уже зачерствели и слегка раскрошились, со всех сторон вылезала медовая прослойка.
— Слишком жарко, чтобы есть, — сказал король, отмахнувшись.
Филип посмотрел на меня:
— Руфус?
Я покачал головой. Пища заботила меня меньше всего. Я указал на колонну жандармов, которая тоже остановилась.
— Пойди-ка проверь, как там Рис. Скажи ему, что пирожные от короля. Он все до единого слопает, или я сарацин.
Усмехнувшись, Ричард велел Филипу выполнить мою просьбу, а прочую провизию раздать солдатам.
— Уж вино-то непременно нужно выпить, — сказал он.
Мы собирались снова садиться в седла, когда заметили приближающегося всадника. Он мчался быстро, низко пригнувшись, и то и дело пришпоривал лошадь. Определенно, у него имелись срочные известия.
— Сир! — воскликнул я.
Ричард обернулся с мрачной улыбкой:
— Саладин сделал ход.
Рыцаря звали Джон Фиц-Лукас. Молодой, рьяный, с загорелым дочерна лицом, он был одним из королевских гонцов. Его послали в самый конец колонны — неблагодарная обязанность, вынуждавшая постоянно ехать в туче пыли, поднятой войском. Уже дважды он послушно отправлялся туда, но не привозил важных донесений.