К одиннадцатому января лета Господа нашего 1192-го Ричард решил, что с него довольно. Благополучно отослав Беренгарию и Джоанну в Яппу — наше с Джоанной расставание было трогательным до слез, — он с моей помощью полностью сосредоточился на отступлении к побережью.
Французы, как все знали, были против решения короля. Не исключался даже раскол в войске.
Ближе к вечеру того дня мы с Ричардом ждали в его шатре, когда соберутся предводители различных отрядов. Передняя была тщательно завешана коврами, с полдюжины жаровен пылали вовсю, чтобы согреть воздух, однако завывавший снаружи ветер использовал любую щелку или трещину, чтобы просочиться внутрь. Ледяной сквозняк гулял по ногам и заползал за шиворот, заставляя меня радоваться тунике из самой толстой пряжи.
Де Бетюн был здесь, а де Шовиньи отправился в Рим, чтобы выведать как можно больше о Джоне. Как выразился король, лучше знать о происходящих событиях хоть что-то, чем не знать ничего.
— Печальный сегодня день, Руфус. — Ричард расхаживал по шатру и рассуждал вслух. Он посмотрел мне в глаза. — Да, мне ненавистна мысль об отступлении. Быть может, лучше сказать, об отходе.
— После стольких усилий, сир, это кажется каким-то… неправильным.
— Если останемся, будет гораздо хуже. Ты ведь слышал доклад Ральфа Безаса. По мере наступления зимы начинают свирепствовать холера и кровавый понос. Сотни, если не тысячи воинов умрут только от этих болезней, не говоря уже о жертвах голода и других несчастий. Для лошадей и мулов недостаточно припасов. Много животных падет.
— Да, сир.
Я вздохнул. Без боевых скакунов у нас не было надежды одолеть сарацин.
— По весне воины Саладина вернутся в лагерь сытые и довольные после месяцев отдыха у теплых очагов. Они сметут нас, как хворост.
Довод был сильным, и он решил исход совещания, начавшегося вскоре после нашего разговора. Помогло то, что такого же мнения придерживались Гарнье Наблусский, де Сабль и Ги де Лузиньян. Трижды собравшихся убеждали, что отход к побережью — самый разумный шаг, что осада поставит под удар все, что наши пути снабжения и без того растянуты и уязвимы. Только французы, пришедшие на совет в твердой уверенности, что Иерусалим можно взять, продолжали спорить.
Ричард хорошо подготовился. Приказав развернуть карту Священного города, он неопровержимо доказал, что наше войско недостаточно многочисленно, чтобы обложить стены.
— Если мы не сможем окружить город, мессиры, — красноречиво убеждал он, — то шайки мерзавцев будут устраивать вылазки, когда им заблагорассудится, а припасы и снаряжение без труда будут попадать к осажденным.
Генрих Блуаский, кивавший словам короля, первым откололся от собратьев-французов. Ему удалось убедить де Барра, что план Ричарда проникнут здравым смыслом, а тот донес это до герцога Гуго Бургундского. Наконец согласились и остальные, хотя и с большой неохотой.
Хотелось бы мне сказать, что простые солдаты с пониманием восприняли новость. Как только огласили приказ об оставлении Байт-Нубы, в лагере поднялись стон и плач, каких я в жизни не слышал. Воцарилось полное уныние. Я видел, как люди в отчаянии падали в грязь и вопили, что это худший день в их жизни. Неизменный призыв «Sanctum Sepulchrum adjuva!» громко и часто повторялся до самой темноты.
Король добился желаемого, но в ту ночь пребывал в прескверном настроении. Таким грустным и уставшим я его никогда не видел. Я и де Бетюн долго оставались с ним. Мы сидели вокруг жаровни, накачивались вином, обменивались пьяными клятвами: вернемся и возьмем Иерусалим, как только представится возможность.
— Если мой проклятый братец Джон не помешает, — заметил король ближе к концу.
Я вперил в него непонимающий взгляд:
— Сир?
— От Лоншана нет ни слова вот уже несколько месяцев.
— Может, оно и к лучшему, сир? — рискнул предположить я.
Печальная улыбка.
— Ты не знаешь моего брата так, как я. Этот щенок не ведает отдыха, никогда не перестает плести интриги и заговоры. Зимние шторма и опасность для кораблей мешают мне получать свежие известия, вот и все.
Де Бетюн, служивший прежде Генриху, отцу Ричарда, немало общался в те годы с Джоном и ничуть не был удивлен подозрительностью короля. Государь так долго смотрел на рдеющие угли, что я испугался, не вернулась ли болезнь. На все вопросы он отвечал коротко: «да» или «нет».