— Господи Иисусе! — воскликнул Торн.
В изумлении взирал я на раскинувшийся вдалеке город в окружении могучей стены. Не возникало вопроса, что это за город и где мы находимся.
— Это Монжуа, — сказал я.
— Гора, с которой первые крестоносцы увидели Священный город сто лет назад, — благоговейно проговорил Ричард. — Вот он стоит, меньше чем в пяти милях от нас.
Сердце забилось чаще. Я представлял, как мы захватываем город и воочию зрим церковь Гроба Господня, самую сокровенную из всех христианских святынь. Целиком исполнив епитимью, наложенную архиепископом Вальтером, побывав в этом священном месте и покаявшись в убийстве Генри, я получу полное отпущение за совершенное преступление.
«Чтобы полностью очиститься, ты должен сожалеть, что убил его, — нашептывал чертенок у меня в голове. — А ты не сожалеешь».
Я проклял чертенка и сказал себе, что ни один христианин не может сделать больше для искупления грехов.
— Чудесное зрелище, правда? — задумчиво спросил Ричард. — Удастся ли нам подобраться к нему еще ближе?
Погруженный в собственные заботы, я не ответил.
Глава 30
Был конец дня, самое неуютное время суток — жаром веяло не только с небес, но и от каждого здания и даже от булыжников мостовой. Некогда я ненавидел этот страшный, как в печи, зной, но здесь, в Акре, часы, когда он продолжался, стали самыми моими любимыми: они предназначались для наших с Джоанной встреч в той же самой гостинице, в глубине генуэзского квартала. Пока я сидел на стуле в комнате и ждал, Рис, как всегда, нес дозор снаружи.
Почти шесть недель прошло с той поры, как мы с Ричардом стояли на вершине Монжуа. Я вздыхал, вспоминая об этом, ибо то был единственный раз, когда мы видели Иерусалим, и, похоже, последний. Предстояло довольствоваться тем искуплением, какое мне довелось понести. Переговоры с Саладином возобновились, и владение Священным городом на них не обсуждалось. Христианам разрешалось посещать его, но он оставался в руках турок.
Я погрузился в мрачные раздумья. Наши надежды рухнули вскоре после двадцать девятого июня, когда Генрих Блуаский, теперь некоронованный король Иерусалимский, подошел с подкреплениями из Байт-Нубы. Собрав на следующий день совет, Ричард поставил вопрос о выборе наилучшего образа действий. Надо было или брать Священный город, или отсрочить попытку, предприняв вместо этого удар на Египет. Голосовали двадцать человек: пять пуленов, пять тамплиеров, пять госпитальеров и пять французов. Большинство их хорошо знало, что такое война в пустыне. Решение оказалось ожидаемым: пятнадцать против пяти высказались за отход от Иерусалима. Все пятеро несогласных были французами.
После совета Гуго и его сторонники откололись от нас. Для французов имело смысл лишь одно — взятие Иерусалима. Им не было дела до того, что нападение на Египет или занятие Бейрута — таков был последний замысел Ричарда — значительно ослабит Саладина, увеличив вероятность овладения Священным городом. Отделившись, Гуго и его люди тем не менее шли вместе с нами от Байт-Нубы до Яппы, а от нее — до Акры. Герцог, епископ Бове и другие знатные французы размещались теперь в нескольких улицах от гостиницы, а большая часть их войска стояла лагерем вне крепостных стен, отдельно от остальных.
Негромкий стук. Я подошел к двери и отпер. На пороге стояла Джоанна, щеки ее слегка разрумянились от жары. Для моих глаз она выглядела божественной. Я низко поклонился, как при дворе, и пригласил войти.
Мы обнялись и поцеловались. За этим должно было воспоследовать большее, намного большее, но нам помешали донесшиеся с улицы крики.
— Саладин! — Голос приблизился к нам. — Саладин взял Яппу!
Мы в изумлении воззрились друг на друга. Я выглянул через щель в ставнях, но толпа снаружи была такой густой, что рассмотреть говорившего не удавалось.
Минуту спустя по лестнице взбежал взволнованный Рис. Он принес еще кое-какие сведения: наш враг внезапно напал на город. Немногочисленный, неспособный продержаться долго гарнизон направил находившемуся в Акре Ричарду отчаянную просьбу о помощи.
Я повернулся к Джоанне:
— Прости, любимая, но мне нужно к королю.