— Еще один удар, и турки побегут с поля, говорю вам, — заявил Ричард.
Нам удалось это однажды, подумал я. Может, удастся и во второй раз. Я старался не слушать тонкий голосок в голове, который нашептывал: сколько ни искушай дьявола, рано или поздно наступит час расплаты.
Ричард посмотрел на Генриха, на графа Лестерского, потом на каждого из двенадцати. Мы кивали и коротко говорили «да». Когда его взгляд встретился с моим, он улыбнулся. Переполненный нахлынувшими чувствами, ощущая, как гордость распирает грудь, я улыбнулся в ответ.
— От сего дня и конца света, мессиры, нас будут помнить, — сказал король. — Мы — горстка. Горстка счастливцев, братьев по оружию. Кто в этот день прольет свою кровь, тот станет мне братом. В том я клянусь, и Господь мне свидетель.
— Я с тобой, Львиное Сердце! — крикнул я.
— И я! Я тоже! Львиное Сердце! — взлетели к синему небу наши голоса.
Мы пошли в атаку. Тринадцать против десяти тысяч, на щедро политом кровью куске земли под стенами Яппы, в обожженной солнцем земле, называемой Утремером. Сквозь невыносимое пекло, когда воздух густеет как суп, скакали мы, не думая о собственной жизни, наслаждаясь мигом славы. Вслед за Львиным Сердцем.
Мы неизбежно должны были погибнуть, пасть, как бешеные псы, быть изрубленными в куски.
Но вместо этого наш короткий, но яростный натиск обратил всех противников в бегство.
Никто из наших не погиб и даже не получил раны. Это было удивительное дело. Божий промысел. Иные назвали бы это чудом. Действительно, годы спустя мне доводилось слышать такие слова. Всякий раз я незамедлительно возражал, что, хотя Бог был на нашей стороне, победу мы одержали благодаря Ричарду, и только ему одному.
В итоге стало ясно, что с сарацин на сегодня хватит. Когда они обратились в бегство, мы остановили измученных коней, но никто из врагов не попытался атаковать нас, хотя мы и оторвались на милю с лишним от нашей пехоты. Но король на этом не успокоился. Под страхом смерти потребовав от нас оставаться на месте, он поскакал на турок. У него имелось копье, подобранное где-то по пути, но он был один.
У меня упало сердце. «Господи, не дай ему погибнуть, — молился я. — Ну пожалуйста!»
Уперев тупой конец копья в стремя, обратив острие к небу, Ричард скакал на врага. Один. На взмыленной лошади. Тысячи неверных смотрели на него.
— Найдется хоть один, кто сразится со мной? — выкрикнул он на французском. Потом попробовал произнести те же слова по-арабски: — Выходите биться!
Ни один всадник не выехал ему навстречу. Ни одна стрела не полетела в его сторону.
— Господь милосердный, — промолвил де Бетюн дрожащим от благоговения голосом. — Никогда больше ни мне, ни вам не суждено увидеть такого невероятного зрелища.
Я настолько устал, что смог лишь прохрипеть в знак согласия, но сердце мое ликовало. О таких подвигах слагают легенды.
Глава 32
Лишь на короткое время людям дано превзойти самих себя и сражаться подобно величайшим героям истории и мифа: Ахиллу, Александру Македонскому, Иуде Маккавею. Раскаленное добела пламя, дарующее человеку неуязвимость, одновременно сжигает его изнутри. Словно в подтверждение этого, Ричард тяжело болел несколько дней после нанесенного нами туркам поражения.
Это была та самая проклятая четырехдневная лихорадка, что донимала его в Италии, на Сицилии, на Кипре и под Акрой. Поэтому приступ стал не слишком уж неожиданным. Битва истощила силы Ричарда, он сделался опустошенным, серым от истощения. Наш лагерь находился рядом с полем боя, заваленным тысячами гниющих и смердящих трупов, над которыми роились тучи мух и стервятников. Пострадал не один Ричард. Болезнь распространилась среди простых солдат. Захворали Рис и де Дрюн. Я заботился о них и старался почаще навещать короля. Печальное было время.
К нашей общей тревоге, Ричарду быстро становилось хуже. Он редко приходил в создание, приступы горячки и лютого озноба сменяли друг друга. Поскольку Ральф Безас был в Акре, короля лечил местный врач, пользовавшийся доброй славой. Мы, рыцари двора, тянули жребий и дежурили по очереди, утирая выступающий на челе короля пот и вливая по капле в рот воду или лекарства. Во сне государя терзали кошмары, а в бреду — видения. В это время он в равной степени клял Филиппа и Джона. Про Саладина почти не упоминалось. Иногда Ричард звал мать, иногда Джоанну, а раз или два даже вспоминал меня или де Шовиньи. Как ни печально, имя Беренгарии ни разу не слетело с его уст.
Временами король приходил в себя настолько, что мог оценить ситуацию — войско Саладина снова обложило город — и отдать кое-какие распоряжения. Он отрядил Генриха Блуаского в Цезарею, чтобы привести французов, которые вместе с графом выступили для оказания нам помощи, но по собственной лени так и остались там. Французы отказались прийти, за исключением горстки храбрецов. Единственная хорошая новость, которую привез Генрих, гласила, что Гуго Бургундский заболел и вернулся в Акру.