— Нет, сир. Они не придут, — ответил я мягко.
— А как этот мошенник Гуго Бургундский — до сих пор хворает?
— Сегодня поутру из Акры пришло известие, сир. Он умер.
Невелика потеря, добавил я про себя.
Голова Ричарда приподнялась на подушке, глаза оживились.
— Правда?
Я кивнул.
— Ну хоть какие-то хорошие новости. — Король явно чувствовал себя лучше. — Рать Саладина по-прежнему здесь?
— Да, сир.
— Как наше войско?
Я не мог ему солгать — не имел права.
— Не очень, сир. В лагере свирепствуют болезни.
Я подумал про Риса и де Дрюна и порадовался, что они поправились.
Тяжкий вздох.
— Как дошло до такого?
— Не знаю, сир. — Мне самому этот вопрос не давал покоя. Наша победа казалась такой убедительной. А теперь мы на пороге поражения.
— Мне нужно заключить мир, иначе я никогда не смогу убраться из этого места, — сказал Ричард. — Каковы условия Саладина?
Горько было слышать уныние в его голосе.
— По большей части прежние, сир. Вы ведь помните…
— Да. Помню. Они приемлемы, кроме последнего. Он настаивает на разрушении Аскалона.
— Верно, сир.
«Тебе надо уступить, — подумал я. — Иначе мы все тут сдохнем».
— Прости, Господи, но у меня нет сил…
Голос изменил ему.
Король выглядел несчастным. Мне хотелось крепко ухватить его за руку, но такое поведение было бы неуместным с моей стороны.
— Нет позора в том, чтобы уступить Аскалон, сир, — решился я. — В любом случае после нашего отъезда долго он не продержится: у пуленов и военных орденов недостаточно людей, чтобы разместить там гарнизон нужных размеров. Если вы не отдадите его Саладину, он сам его возьмет.
Повисла тишина. Высказав свои мысли, я успокоился. Решение оставалось за Ричардом.
Он молчал так долго, что мне снова начало казаться, будто его сморил сон. Но когда король наконец заговорил, голос его звучал твердо и четко. Решительно:
— Пусть ко мне позовут Онфруа де Торона. — Пулен по-прежнему был главным представителем короля во время переговоров с противником. Ричард продолжил: — Хочу отправить послание Сафадину. Он лучше других способен войти в мое положение. Пусть выговорит у брата наиболее приемлемые условия.
— Хорошо, сир.
Я был изумлен. Никакого ультиматума. Никаких заявлений о том, что Аскалон должен оставаться в руках христиан. Вместо этого вопрос об условиях, направленный через родного брата Саладина. В моем сердце ожила надежда.
Быть может, мир выглядел не таким уж недостижимым.
Надежда оправдалась. Сафадин любезно принял Онфруа де Торона и согласился исполнить просьбу Ричарда. Не прошло и дня, как поступило предложение от его брата Саладина. Укрепления Аскалона следовало срыть и не восстанавливать по меньшей мере три года, но Ричарду возмещалась огромная сумма, которую он потратил на строительство стен. Полоса побережья от Тира до Яппы оставалась в руках христиан. Паломники могли беспрепятственно посещать Иерусалим; христианским купцам разрешалось вести там торговлю. Все это устанавливалось на три года, до Пасхи лета Господня 1196-го. Об Истинном Кресте не упоминалось, и король не стал заговаривать об этом.
Как промолчал и я, и Генрих Блуаский, и де Шовиньи, и все остальные присутствующие, когда условия были оглашены. Никому не нужно было еще одно препятствие.
— Передай Саладину, что я согласен, — сказал Ричард, обращаясь к Онфруа.
Собравшиеся обменялись радостными улыбками. Король шел на поправку, и мы получили мир.
Наконец-то мы могли покинуть Утремер.
Перемирие заключили несколько дней спустя, второго сентября. Ричард настолько окреп, что встал с кровати и проехал верхом через лагерь, сильно вдохновив солдат. Вскоре многие из них отправились в Иерусалим, спеша свершить паломничество. Пилигримы шли тремя большими группами. Одну возглавлял де Шовиньи, другую — епископ Губерт Солсберийский.
Мне тоже хотелось поехать. В церкви Гроба Господня я мог помолиться об окончательном отпущении греха в убийстве Генри. Но я остался при Ричарде, который заявил, что не войдет в город, пока тот остается в руках сарацин. Мною двигали иные причины, хотя на все вопросы я приводил тот же довод, что и король. Искать очищения в самом святом месте христианского мира, когда в душе своей я не раскаялся в совершенном деянии, было слишком лицемерно. Поэтому я находился при короле и говорил себе, повторяя слова Ричарда, что перемирие закончится и мы вернемся в Утремер.