Наконец первого мая мы отплыли на восток, к Кипру. Ричард, все еще со впалыми щеками, радовался, как маленький ребенок, взятый на ярмарку.
— Когда найдем Беренгарию и Джоанну, — объявил он, — они будут топать ножками и спрашивать, где нас так долго носило.
Я рассмеялся, убеждая себя, что они и в самом деле должны были добраться благополучно.
Шестого мая, вскоре после рассвета, зоркий впередсмотрящий заметил Кипр. Услышав его крик, Ричард вышел на нос, где уже стоял я в надежде разглядеть дромон Джоанны и Беренгарии. Король пребывал в превосходном настроении и сгорал от желания приступить к делу. Завязался разговор, и он упомянул о встреченном нами накануне грузовом корабле, привезшем новости из Святой земли. Филипп Капет добрался до Акры двадцатого апреля, с тех пор его войско собирало осадные машины и засыпало землей рвы вокруг стен. Хотя осада шла туго, Филипп продолжал наседать.
— Саладин связан по рукам и ногам, — со смехом сказал Ричард. — Бог даст, мы задержимся на Кипре не долее, чем на время, необходимое для свадьбы.
Он подмигнул мне.
Его уверенность в том, что с Беренгарией и Джоанной все хорошо, была заразительной, и я широко улыбнулся в ответ — мои мысли заполнял невыразимо притягательный образ его сестры.
— Хотелось бы, чтобы в Утремере предметом нашей заботы были только сарацины, и ничто более, — посетовал Ричард.
— Возмутительно, что Филипп оказывает поддержку Конраду Монферратскому, сир, — сказал я. Эту новость тоже доставил грузовой корабль.
Конрад, итальянский аристократ, имевший виды на трон Иерусалима, властвовал в прибрежном городе Тир — единственном оставшемся в руках христиан. Он обхаживал Филиппа, рассчитывая сделать свои притязания на иерусалимский престол более вескими.
— Что вы будете делать с Конрадом, сир?
— Он самый сильный из всех, кто соревнуется за корону, с этим не поспоришь.
Ги де Лузиньян, теперешний король, оставшийся благодаря Саладину без королевства, лишился единственного законного основания занимать престол: жены Сибиллы и двоих маленьких детей. Их унесла прошлой осенью моровая язва. Ричард молчал, внутри его явно шла борьба, поскольку Ги являлся его вассалом.
Как и на Сицилии, подумал я, государственные дела могут доставить нам в Утремере столько же хлопот, сколько сарацины. Но думать об этом было пока рано.
— Тут нас тоже встречают заботы, — печально промолвил Ричард, кивком указав на гористые берега Кипра, выступившие на горизонте. — Если слухи об Исааке Дуке Комнине, здешнем самозваном императоре, хоть отчасти верны, это пренеприятный человек. А если Беренгария и Джоанна достигли этих берегов… — Помедлив, он добавил: — Да поможет ему Бог, если с их голов упал хоть один волос.
Я глухо поддакнул, опасения за судьбу его сестры нахлынули с новой силой. От мрачных мыслей меня отвлек громкий возглас Ричарда:
— Вон там, видишь? Корабли на якоре!
Когда мой взгляд обратился в ту сторону, куда указывала рука короля, с мачты раздался крик впередсмотрящего, тоже заметившего суда.
— Это наши, сир? — спросил я. Корабли находились слишком далеко, чтобы я мог определить их принадлежность.
— Дай Бог.
Из-за капризного ветра мы подошли к группе судов через час с лишним. За это бесконечное время наше волнение, подогреваемое беспокойством, достигло, надо признать, новых высот. Ричард как одержимый метался по палубе, обещая церкви благодарственные мессы и золотую утварь, если его невеста и сестра живы. Я старался скрыть свое нетерпение, сев играть в кости с де Дрюном и Филипом, и продул первому десять серебряных пенни. Меня это совсем не огорчило, так как выяснилось, что это и вправду наши корабли. Среди пяти дромонов было и судно Джоанны и Беренгарии. Находятся ли они на нем, мы пока не знали, но после долгих переживаний за их судьбу само присутствие корабля стало добрым знамением.
Едва наш якорь коснулся дна, Ричард прыгнул вместе с нами в лодку. Заметив наблюдающих за нами с палубы женщин, он громко и радостно окликнул их. Я махал рукой — большего простому рыцарю не полагалось — и улыбался так, что заболели щеки. Женщины махали в ответ, и король сдавил мне плечо.