Я торил путь через бестолковщину христианского лагеря. Выгоревшие на солнце палатки, кособокие лачуги из обломков досок, веревки с бельем. Дворняга оскалила на меня зубы — многие здешние псы совсем одичали, и я наклонился, делая вид, что подбираю камень. Собака попятилась, поджав хвост. Дойдя до последних шатров, я пересек открытое пространство, отделявшее их ото рва. Ему полагалось иметь пятьдесят шагов в ширину, чтобы на нем могли собраться готовящиеся к атаке войска, — но зачастую там не было и половины. За два года осады его захламили несметным количеством брошенного снаряжения и отходов, не говоря уж об испражнениях всех сортов.
Порадовавшись, что поблизости никого нет, как и с другой стороны рва, я стал спускаться по земляному склону. Он был достаточно пологим, дойти до самого низа можно было обычным шагом. Приходилось смотреть под ноги: иные солдаты облегчались прямо здесь, к тому же часто попадались туши животных. Подъем на противоположную сторону был более крутым, требовалось помогать себе обеими руками. Сунув ветошь за пояс и подгоняемый позывами в животе, я стал проворно взбираться.
Наверху не было никаких признаков вражеских конников. Я стал оглядываться в поисках чистого участка земли. Это оказалось не так-то просто. Поближе ко рву, где безопаснее, почва была густо усеяна кучками человечьего дерьма. Я осторожно направился к востоку, не отрывая глаз от поверхности, и сделал около сотни шагов, чего тоже не хватило. С прибытием наших сил солдат в лагере стало вчетверо больше, и я наблюдал одно из последствий этого.
Расстегнув пояс, я стянул шоссы и брэ и присел, обратившись лицом не к сарацинам, а нашему лагерю. Турки едва разглядели бы мой голый зад за три мили. А если бы я повернулся наоборот, меня видели бы все, кто находится поблизости.
Дело пошло. С внутренностями не все было ладно. Не кровавый понос, слава богу, но что-то в воде или в пище с самого дня нашего прибытия вызывало расстройство в моих кишках. Я закрыл глаза, надеясь, что больше посещать отхожее место в этот день не понадобится.
С другой стороны рва послышались голоса. Я не обратил на них внимания. Кишки сокращались, воздух вылетал пузырями. Я хотел, чтобы меня не отвлекали, не беспокоили.
Разговор на той стороне прервался.
— Глянь-ка! — воскликнул кто-то.
Только бы он не показывал на меня, подумал я. Простые солдаты привыкли потешаться над товарищами, справлявшими нужду. Дрюн не раз ругался из-за этого на Риса и искал удобной возможности, чтобы поквитаться.
— Тот сарацин прямо ниоткуда взялся, — сказал человек.
Я почти не слушал. Новый приступ скрутил мой живот, пришлось опереться рукой о землю, чтобы не упасть. Ударила жидкая струя. Я застонал.
— Господи, он заметил того рыцаря!
— Даже сарацин не станет нападать на человека в отхожем месте, — ответил второй голос.
— Думаешь? Гляди, как он колет коня шпорами! Эй, сэр!
Я понял, что речь идет обо мне, и посмотрел через ров. Четверо незнакомых мне жандармов размахивали руками.
— Там на вас турок скачет, сэр! — прокричал один. — Оглянитесь!
Чувствуя, как внутри всколыхнулся страх, я повернул голову. Всего в четверти мили от меня был сарацинский всадник, он приближался, скача галопом. Солнце играло на металлическом навершии обтянутого материей шлема, под мышкой правой руки конник сжимал копье. Я понятия не имел, откуда он взялся, но его целью явно был я. Больше по эту сторону рва никого не было.
Я еще не закончил облегчаться, но промедление грозило смертью. Уже трудно было понять, доберусь ли я до безопасного места. Проклиная злую судьбу, отсутствие оружия и понос, я натянул брэ и шоссы, подвязал пояс и кинулся бежать. Горсть драгоценной ветоши я бросил, так и не воспользовавшись ею.
— Бегите, сэр! Бегите! — кричали солдаты, маша руками, словно это могло ускорить мой бег.
За спиной земля дрожала от стука копыт. На каком расстоянии, я не брался определить, но явно неподалеку.
У меня скрутило живот. Мне отчаянно требовалось снова присесть, но об этом не могло быть и речи. Сдерживаясь как мог, я побежал. Крики пехотинцев становились все настойчивее.