— Быстрее, сэр!
Похожий на улюлюканье клич прорезал воздух. Арабского я не разумел, но смысл понял. Господи, думал я. Если уж мне суждено погибнуть в Святой земле, то с мечом в руке, сражаясь бок о бок с королем, а не удирая с неподтертым задом, словно трус.
Я чувствовал, как под ногами колеблется земля.
— Он почти нагнал вас, сэр!
До рва оставалось шагов тридцать. Я обернулся. Сарацин приблизился настолько, что я разглядел ладонь, обхватившую древко копья, и розовую плоть внутри раздувавшихся ноздрей коня. Страх овладел мной. Не было никакой надежды добраться до укрытия прежде, чем меня нанижут на копье, как кролика на вертел.
Я резко остановился.
Снова раздалось улюлюканье, от которого мои кишки, и без того разбушевавшиеся, сжались в болезненный комок.
Я повернулся.
Губы турка растянулись, зубы оскалились в торжествующей улыбке. Острие копья, нацеленное мне в сердце, блестело серебром.
Дрожа как лист, я ждал. Ждал, пока он не приблизился настолько, что стали видны капли пота на его щеках. А потом я бросился в сторону.
Всадник с лошадью пронеслись мимо; точно направленный смертоносный удар поразил воздух.
Наши пехотинцы радостно закричали.
Упал я тяжело, угодив одной рукой в кучку дерьма. Вторая рука, хвала Господу, нащупала камень. Небольшой, он, однако, хорошо лег в ладонь, а рядом с ним нашелся еще один. Сжимая по камню в каждом кулаке, я поднялся как раз в тот миг, когда сарацин натянул поводья. Лошадь его развернулась буквально на серебряном пенни — даже охваченный диким ужасом, я не мог не восхититься мастерством наездника. Враг снова устремился в атаку.
Не было времени думать или прицеливаться. Я просто вскинул правую руку и метнул камень. Он угодил турку в лоб, чуть пониже кромки шлема. Глаза сарацина закатились, обнажив белки, копье, при помощи которого он намеревался отправить меня в мир иной, выскользнуло из непослушных пальцев. Всадник закачался в седле, как пьяный, и потерял власть над скакуном. Мгновением позже он упал. Лошадь остановилась, и, когда она оказалась рядом, мне удалось ухватить болтающуюся уздечку.
— Ну, тише, — уговаривал я, надеясь ласковостью возместить незнание арабского. — Тише.
Робея и пофыркивая, лошадь вела меня за собой, пока мне не удалось ее успокоить. То было чудесное создание: чистокровный араб с длинной развевающейся гривой и мускулистыми задними ногами.
Вспомнив про хозяина, я посмотрел в ту сторону, где он упал. К моей радости, турок все еще лежал неподвижно. Осторожно, на тот случай, если бы он просто притворялся, я приготовил другой камень и повел лошадь к нему. Сарацин не шелохнулся, даже когда я пнул его. Я подошел, поднял копье и потряс им. Жандармы на той стороне рва прыгали, шумно выражая восторг.
Вооружившись, я двинулся к противнику снова, ведя себя смелее, но предосторожности оказались напрасными. Он был мертвее мертвого, из ран я увидел только отметину на лбу. Я решил, что либо мой камень проломил ему череп, либо он свернул шею при падении. Ну а я не только выжил, но и сразил турка, который пытался убить меня, воспользовавшись моим невыгодным положением.
Я стоял, ощущая противную липкость между ягодицами, держал поводья великолепного коня, ставшего моим, слушал похвалы в свою честь и пришел к выводу, что это, без сомнения, самое причудливое происшествие в моей жизни.
Мой рассказ вызвал у Риса такой приступ хохота, что я испугался, как бы он не лопнул. Де Дрюн буквально катался от смеха. Торн, заглянувший к нам разделить завтрак, едва не подавился куском хлеба.
Такая веселость несколько задела меня.
— Я мог бы погибнуть, — напомнил я.
Они загоготали пуще. Махнув рукой, я присоединился к друзьям.
По пути к шатру Ричарда мне пришлось вытерпеть столько шуток, что я решил поведать королю о происшествии. Веселье полезно для души, как говорят, и может способствовать выздоровлению.
Парусиновые полотнища по бокам королевского шатра подняли, но без ветра пользы от этого было мало. Войти внутрь было все равно что шагнуть в зев печи. Я пробрался к ложу больного, благодаря Бога за слуг, обмахивавших Ричарда пышными ветвями финиковой пальмы.
Он был не один. Ральф Безас убирал инструменты, и Филип пояснил, что лекарь произвел назначенную на утро, но затем отложенную процедуру кровопускания.
— Это как-то связано с самым удобным временем для сцеживания вредных гуморов, — прошептал оруженосец.
Я кивнул, хотя ничего не смыслил в медицине. Ричард, еще бледнее прежнего, лежал с левой рукой, по-прежнему покоившейся на подушке. Один из оруженосцев склонялся над ним, накладывая льняную повязку на то место, где Безас надрезал венценосную базилярную артерию.