Мы углублялись в лагерь, поддерживая беседу. Оказавшись вместе с де Бетюном позади остальных, я мог без помех изучать врагов в их родной среде. К моему удивлению, турки, в свою очередь, весьма любопытствовали насчет меня. Не было ни издевок, ни насмешек, но люди указывали руками и переговаривались между собой.
— Хотел бы я знать, что они о нас говорят? — спросил я у де Бетюна.
Он хмыкнул:
— Вот нечесаные безбородые дьяволы, которые никогда не моются.
— Правда?
Было видно, что он не шутит.
— Так утверждает Сафадин. По его словам, кое-кто из нас способен отличить кусок мыла от камня, но таких не много.
— С этим трудно поспорить, — сказал я, припомнив густой дух, который обдавал меня в палатке де Дрюна, да и любой другой, стоило сунуть в нее голову. — Какие еще толки о нас идут среди этого подлого народа?
— Мы мерзкие и грязные, потому что едим свинину. — Де Бетюн понизил голос и добавил: — А еще потому, что не делаем обрезание и не моемся после соития.
Я издал возглас, в котором смешались удивление, веселье и толика смущения.
— Так и сказал?
— Да.
— Тогда удивительно, что он снизошел до разговора с нами.
— По его словам, он способен видеть сквозь различия. Сафадин хорошо образован, это вовсе не узколобый фанатик. Он, кстати, не отказывается от вина, которое сарацинам употреблять запрещено. — Де Бетюн подмигнул и похлопал по фляжке, притороченной к седлу. — Это от него.
— А что Саладин? Тоже любит вино?
Де Бетюн покачал головой:
— Трудно найти человека более трезвого. И более безжалостного. Но при этом он вежлив и благороден. Сам увидишь.
Шатер у Саладина был больше, чем у Ричарда. Его охраняли могучие, вооруженные копьями воины в отполированных шлемах. Почти дворец, только со стенами из ткани. Оружие у нас не отобрали, но, когда мы направились в прямоугольный зал для приемов, рядом шли десять стражников. Мое волнение росло.
Хотя я знал от де Шовиньи и де Бетюна, что Саладин не такой великан, как Ричард, я все равно поразился, насколько же он низок и невзрачен! К тому же полноватый, краснолицый, с короткой седоватой бородкой и, похоже, слепой на один глаз. Второй глаз наблюдал за нами все время, пока мы не остановились шагах в десяти от султана и Сафадин не представил нас зычным голосом. Саладин был одет в белый халат с длинными рукавами, перехваченный поясом. Такую одежду носили все сарацины, только у него она была расшита золотом. На боку висела кривая сабля в простых кожаных ножнах. Голову венчал тюрбан из тонкой белой шерсти, на ногах — сафьяновые сапоги.
Само собой, у нашего хозяина имелся собственный толмач, добродушного вида мужчина средних лет. Саладин поприветствовал нас. Переводя его длинную речь, толмач перечислил все титулы и звания господина, от чего у меня голова пошла кругом. Аль-Малик аль-Насир Салах ад-Дин, Абу аль-Музафар Юсуф ибн Айюб — неудивительно, подумал я, что мы, христиане, называем его просто Саладином.
На наш поклон Саладин ответил кивком. Перемолвившись несколькими фразами с султаном, доставленный нами пленник покинул комнату. Слуги обнесли нас кубками с пенистым сладким напитком. Я уже познакомился с шербетом на Сицилии и с удовольствием отхлебнул. Сафадин, подойдя к брату, зашептал ему что-то на ухо. Взгляд Саладина остановился на мне, и он заговорил.
— Ты еще один придворный рыцарь Малик-Рика? — спросил у меня переводчик.
— Имею честь, — гордо ответил я.
Саладин снова перевел взгляд на де Шовиньи. Тот витиевато, словно медоточивый законник, поблагодарил нашего хозяина за радушный прием и передал наилучшие пожелания от Ричарда. Саладин осведомился о здоровье короля и обрадовался, что тот поправился, — кажется, вполне искренне. По щелчку его пальцев откуда-то из недр шатра появились ведерки со льдом и блюда с фруктами: гранатами, инжиром, сливами. Как нам сообщили, они предназначены для Ричарда, чтобы не допустить возвращения недуга.
Последовал очередной обмен благодарностями и любезностями. То, что говорят про сарацин, — правда, подумал я. Их сношения с чужеземцами — это танец со своими фигурами и своей музыкой. Как хорошо, что посольство возглавляет де Шовиньи, а не я, подумалось мне. Вскоре он завел разговор про Акру:
— Гарнизон храбр, эти отважнейшие в мире солдаты — настоящее украшение своего народа. Но они страдают от голода и усталости. Город обречен. Вопрос лишь в том, когда он падет, но, скорее всего, речь идет о считаных днях. — Помолчав, де Шовиньи добавил: — Все это, разумеется, вам известно. Мы перехватываем гонцов, которые выбираются из города вплавь или на маленьких лодках через захваченную нами бухту, но не всех. Еще мы замечали летящих голубей.