— Правильная песня! — присовокупил Домаш. — Без медовухи или доброго хлебного вина роздолец будто без души. А коли меда или зерна не станет, так и из прочих даров господних живительную влагу добывают — из репы, например, свеколки, патоки, яблок. Слыхал я, что в одной деревушке близ Проска смерды сивуху из коровьего навоза наловчились гнать, так ядреная, говорят, была — с полукварты валила! — Тут Домаш широко и сладко зевнул. — Ой, прямо тело все поет!
— Да ты спишь, пан Домаш, — ввернула Элика.
— Истинно сплю, такой покой несказанный во всем теле, как у чада в утробе материнской…Перед глазами все плывет.
— Иди спать, сударь, — сказал я. — Отдыхай.
— Охохохошеньки! — протянул Домаш, вытягиваясь в кресле. Протянул Элике опустевший кубок и с самой счастливой улыбкой добавил: — На посошок!
— Чары? — спросил я, когда роздолец удалился нетвердой походкой, унося в кубке свой "ночной колпак".
— Чары, — призналась Элика. — Хочу побыть с тобой наедине.
— Элика, послушай… наверное, я не должен этого тебе говорить, наверное, это обидит тебя, но я…
— Считаешь, что я хочу затащить тебя в постель? — Тут эльфка неуловимым движением метнулась ко мне, присела на поручень моего кресла и провела тыльной стороной пальцем по моей щеке. — Нет, ты ошибаешься. Я не интересуюсь твоим телом. Мне интересна твоя душа, Эвальд.
— Моя душа?
— Я хочу понять, как так случилось, что салард влюбился в девушку из моего народа. И более того, почему Домино ответила тебе взаимностью.
— Разве это так трудно понять?
— Между твоим народом и моим веками существует пропасть. Я не знаю, чтобы кто-то рискнул преодолеть ее.
— Я люблю Домино. Я влюбился в нее сразу, как только увидел. Ее невозможно не полюбить, она такая…
— Красивая? — Элика усмехнулась. — Женщины салардов бывают красивее нас. Многие мужчины моего народа так считают.
— Они не понимают, какое сокровище им даровано.
— Странный ты. Тебя удивляет, почему я так интересуюсь миром, из которого ты пришел. Задумайся, почему.
— Не знаю.
— Ты необычный. Ты не похож на салардов мира Пакс. Ты слишком мягок. Я чувствую в тебе совершенно женскую мягкость и сентиментальность. Даже не знаю, нравится мне это или нет.
— В чем же проявляется моя мягкость?
— Во всем. В том, как ты говоришь, ведешь себя, как обходишься с людьми. Теперь я понимаю, почему твои недруги добились твоего назначения на Порсобадо. Они не сомневались, что ты с твоим характером не сможешь противостоять тем вызовам, которые тебя ожидают. Ты сломаешься, и это будет концом твоей карьеры.
— Это еще как посмотреть, — буркнул я, несколько задетый словами Элики.
— Тебе придется измениться, Эвальд. Этот мир жесток. Ты выбрал в нем путь воина — путь силы и жестокости. Твои враги не простят тебе ни слабости, ни колебаний.
— Я учту. Может быть, ты ошибаешься, считая, что я свалился вам на голову из рая.
— А разве не так?
— Мой мир далеко не рай. Когда я попал сюда, первым моим впечатлением было изумление, насколько же Пакс похож на мой мир, каким он был лет эдак семьсот-восемьсот назад. Мы называем ту эпоху средневековьем. В нашей истории это было время фанатиков и героев. Время благородных паладинов и жестоких завоевателей, которые вырезали целые города. Вот только магии у нас не было и нет. Не было вампиров и оживших мертвецов, хотя некоторые считают, что сверхъестественные силы и в моем мире существуют.
— Нет магии? — Элика улыбнулась. — Как же вы живете без нее?
— У нас есть техника. В моем мире без техники никуда. У нас есть машины, которые летают по воздуху и плавают под водой, перевозят людей без помощи лошадей и передают на тысячи лиг изображение и звук. У нас есть Интернет. Это огромная паутина, которая оплела весь мир. Сегодня почти у каждого человека моего мира есть предмет, который называется компьютер. Это удивительный прибор, Элика. Он помогает делать тысячи вещей. С его помощью можно писать книги, находить нужные знания, рисовать картины, сочинять музыку. Интернет связывает все эти тысячи тысяч компьютеров в единое целое. И каждый день десятки миллионы людей общаются друг с другом при помощи компьютера. Ты можешь написать письмо своему другу на другом конце мира, и оно будет доставлено через секунду. Можешь послать ему или ей свой образ — мы называем это фотографией. — Тут я вздохнул. — Знаешь, я иногда жалею, что у меня нет с собой камеры. Я бы показал тебе, что это такое. Я бы сфотографировал тебя, а потом показал бы тебе твой портрет.
— А зачем? Ты можешь просто позвать меня, и я приду. И ты сможешь посмотреть на меня, а не на мое изображение.