Рай ли?
Полуразложившийся вампир, который затащил тело Джесона в свою могилу, чтобы там, под землей, его неторопливо жрать — тоже часть рая?
Многотомные трактаты о войнах в библиотеке мэтра Лабуша — часть райской истории?
Эльфы, отдающие своих детей вербовщикам, чтобы спасти остальных — совершенно по-райски.
Бурмистр Попляй, который был готов убить нас с Домино, чтобы завладеть драгоценным мечом — в нашем мире таких Попляев вагон и маленькая тележка, да и тут они, выходит, водятся.
Люди везде люди, добро везде добро, и зло повсюду одинаковое.
Эх, что-то я расфилософствовался на сон грядущий! Спать надо. Хоть завтра и праздник, а работу мне найдут, это уж будьте любезны. Но твой цветок, Домино, я обязательно проведаю, потому что он мне напоминает тебя. Такой же хрупкий, трогательный и прекрасный.
И пусть этой ночью мы с тобой встретимся снова. Хотя бы в моих снах.
Роза распустилась.
Ярко-алая, вся в капельках утренней росы, со снежно-белой чашечкой и золотистыми тычинками. И аромат такой чудесный, что словами не описать.
— Какая же ты красавица! — прошептал я, глядя на это чудо природы. — Прямо поцеловал бы тебя!
— Гыыы! — глумливо захохотали за моей спиной.
Я повернулся. В нескольких метрах от меня стояли Логан, братцы Дит и Дет и еще один кадет Берн — несуразный детина с маленькими свинячьими глазками и вечно воспаленными от бритвы щеками.
— Садовник, ха! — воскликнул Логан. — Цветочек вырастил! А подарить некому. Любимая далекооо.
— А вот это, мастер Логан, не твое собачье дело, — ответил я, пытаясь обуздать темную злобу, охватившую меня. — Что хочу, то и сажаю, кому хочу, тому дарю.
— А мы-то поначалу башку ломали, чего он каждый день по вечерам в парк ходит, — кривя рот, сказал Дит. — Нежное сердце, чистая девственная душа!
Все четверо снова заржали. Я вполне овладел собой, так что самое время уходить. Нечего с этим быдлом объясняться.
— А ты ведь даже не спросил, чего цветочек твой так пышно расцвел! — кинул мне в спину Логан. — Ты ведь нас за такую красоту должен поблагодарить.
— Не понял, — я медленно обернулся и шагнул к оруженосцу. Тот побледнел, но Дит, который, похоже и затеял весь этот спектакль, подтолкнул его в спину — мол, не робей.
— Ой, позаботились мы о твоем цветочке, ой позаботились! — просюсюкал осмелевший Логан.
— Слушай, мартышка прыщавая, — сказал я, чувствуя, что злость начинает возвращаться, — ты кончай меня подкалывать. Я этого не люблю.
— Никаких подколок, любезный мастер Эвальд, — с издевательской вежливостью вставил Дит. — Мы и в самом деле хотели сделать вам приятное. И немало потрудились, чтобы ваш чудесный цветок рос побыстрее. Мы, все четверо присутствующих — как бы это сказать поделикатнее, — исключительно из чувства приязни к вам, по ночам ходили не в нужник, а несли свое жидкое сокровище сюда, к этому цветку. Поливали его усердно и обильно, и наши труды не прошли даром. Видите, как он красиво расцвел?
— Что?! — Я почувствовал, что у меня темнеет в глазах. — А ну повтори, гондон, что ты сказал?
— Что слышал, — глумливая улыбка сошла с наглой морды Дита. — Что теперь скажешь, прощелыга, безродная рвань?
Я не сказал ничего. Говорить уже не мог — лютое бешенство требовало поставить обнаглевшую дрянь на место. Кадет Дитрих не успел среагировать. Мой удар пришелся прямо в нос сволочуги, ломая его. Поганая тварь только успела хрюкнуть от боли — и получила второй удар, прямой левой, в подбородок.
Эх, как я оторвался! Берн, видимо, приглашенный в эту кодлу специально в качестве танка, призванного раздавить меня в случае чего, едва не попал мне в лицо своим здоровенным кулаком, но я успел увернуться, и так врезал ему пяткой по голеностопному суставу, что гнида завыла дурным голосом. Пока он тряс парализованной ногой, я занялся Логаном. Сучонок, видя как я обошелся с Дитом, бросился наутек, и рванул за ним через весь плац, не обращая внимания на крики сбегавшихся со всех сторон людей.
Я его догнал. Толкнул руками в спину, заставив с разбегу уткнуться рожей в крепко утрамбованную землю плаца. А потом благословил его ногой по почкам. Раз, другой, третий. От души благословил, от всего сердца. Чтобы неделю, падла, кровью мочился. Такой же алой, как цветок, который они опоганили.
— Получи, сука! — приговаривал я, пиная оруженосца. — Получи! И еще получи!
Странно, но первое затмение прошло, и мой мозг работал ясно и четко. Я видел, как Логан корчится и вопит под моими ударами, и испытывал невероятное, неземное облегчение. Чаша переполнилась, вся чернота, вся грязь, что копилась в душе долго-долго, вырвалась на свободу. Я не просто бил стервеца — я восстанавливал справедливость.