В рюкзаке у меня вместе с тетрадями и учебниками лежит силикатный кирпич. Не ахти оружие, но если моим рюкзаком как следует въехать по репе, мало не покажется.
Как-нибудь отобьюсь. А не отобьюсь, так хоть одного гада с собой на тот свет прихвачу. Уж на такую мелочь меня станет.
Они появились, едва я вошел во двор двухэтажной "сталинки" на другой стороне улицы. Трое вынырнули из-за гаражей, двое из первого подъезда. Видать, давно меня ждали, терпеливо. Сам Костян появился парой секунд спустя из-за угла дома.
— А, козел пришел! — прошепелявил он. Передние зубы он давно оставил на фронтах войны с подобными себе героическими личностями.
Кольцо вокруг меня сомкнулось. Теперь я стоял, окруженный со всех сторон дружками Костяна. Всех будто одна мама рожала — стриженные под ноль головы, пустые, будто выцветшие глаза, дешевые китайские куртки, треники-"адидаски", грязные ботинки-говнодавы, которыми так удобно пинать и топтать сбитую на землю жертву. Одну всем вместе, жестоко, насмерть.
— Ты у нас герой, да? — ухмыляясь, вопрошает Костян. — Чо молчишь, герой? Или западло поговорить?
— Почему? — отвечаю. — Можно и поговорить.
— Ну, говори.
— Я лучше тебя послушаю.
— Ты, пидор, на меня потянул, ты понял?
— Я не пидор, понял?
— Не, ты пидор, — Костян расплылся в дебильной улыбке. — Имя у тебя пидорское.
— У меня нормальное имя. Если есть, что сказать, говори. Мне идти надо.
— Короче, такое дело, пидор. На первый раз прощу, если пацанам штраф забашляешь. Сто рублей в неделю, пидорок. Расчет по пятницам, до конца учебного года. Добазарились?
— Не, не получится, — отвечаю в тон. — Много.
— На похороны родные и близкие больше потратятся, гыыы.
— Ты что, такой грозный? — отвечаю развязно, хотя внутри у меня все сковывает жуткий холод. — За меня есть, кому вступиться. После моей смерти долго по земле не погуляешь.
— Чо, ментов на нас натравишь?
— Не ментов. Но кое-какие связи есть.
— Короче, базар не получился, — Костян харкает и плюет мне прямо на ботинки. — Твое дело, пидор гнойный.
Я еще успеваю глянуть в глаза Костяна — пустые, мертвые, страшные глаза человекоподобной твари, рожденной на горе остальным, — и понимаю, что сейчас последует удар сзади.
Дальше — не помню. Полная отключка. Вернувшееся сознание имеет лицо нашего обэжиста Александра Федоровича Проценко.
— Живой? — Проценко помогает мне подняться с мокрого асфальта. — Голова как, не кружится? Не тошнит?
— Не, — отвечаю, подношу руку к лицу. Пальцы густо окрашиваются кровью. Губы онемели, левый глаз не видит. — Я голову руками закрывал.
— Молодец. Чуть-чуть я не успел.
— Вы что, шли за мной?
— А ты как думал? Я ведь с этой гопотой мелкопузой давно воюю. Моя воля бы была, своими руками передушил бы. Доброе у нас государство, носится с пьянью, а они в благодарность по подъездам гадят, да таких вот Костянов рожают, тюрьмы да психушки работой обеспечивают… Крысы трусливые. Как меня увидели, сразу кто куда. Против молодца и сам овца. Нигде не болит?
— Проходит уже.
— Разукрасили они тебя, однако. Пойдем, тут водопровод есть, умоешься.
— Ничего, все нормально, — я пытаюсь улыбнуться, но разбитые губы не слушаются меня. — Главное, я не струсил.
— Это точно, — Проценко треплет меня за плечо. — Только не надо так вот на рожон лезть. Здоровье и жизнь дороже.
— Спасибо, Александр Федорович.
— Завтра напишем с тобой заявление, возьмутся за этих гавриков.
— Ничего я не буду писать. Сам разберусь.
— Это, конечно, хорошо, что ты сам хочешь разобраться. Но дело ведь не в благородстве, а в страхе. Эти… они же всю школу запугали. Будем и дальше их терпеть?
— Не буду я писать заявление, — повторяю я, поднимаю свою сумку и делаю несколько шагов вперед. Побитое тело ужасно болит, ноги дрожат, во рту медно от крови. В мою спину впивается тяжелый взгляд обэжиста.
— Ну, дело твое, — слышу его разочарованный голос. — Гляди, в другой раз никого рядом не окажется.
Я хочу ответить, но понимаю, что спорить бесполезно. Проценко прав, а я нет. Я действительно боюсь эту сволочь. Я не хочу, чтобы мама плакала из-за какого-то поганого Костяна.
Делаю шаг и чувствую, как двор, деревья, водопроводная колонка, к которой я направлялся — все расплывается, уходит в густой туман, и я начинаю валиться, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, в бесконечную спиральную трубу, и встревоженный окрик Проценко уже не может остановить этого падения. И тогда я сам начинаю испуганно кричать — а вдруг меня кто-нибудь услышит?