— Сэр, не беспокойтесь обо мне.
— Мне очень жаль, что я не могу ничего оставить тебе в наследство, сынок. Все мое имение принадлежит братству. Только мой титул перейдет к тебе. Теперь ты эрл де Квинси, маркиз Дарнгэм и барон Латур. Так записано в моей духовной, которую я составил перед приездом в Лашев.
— Так вы… знали?
— Я не видел другой возможности убить роэллина. Иштар была слишком опасным и сильным врагом, чтобы сражаться с ней обычными средствами. Ольберт даже не подозревал, что она была вампиром, и я его понимаю. Я бы сам не поверил. Знаешь ли ты, что она была последней женой Зверя, того самого, что возглавлял Нашествие? Когда армия Зверя подошла к стенам Каттира, Иштар добровольно передала Зверю корону и приняла от него темное проклятие Нежизни. Это была истинная королева вампиров.
— Сэр, вы…
— Помолчи. Мне еще многое надо тебе сказать. Я говорил тебе, что болен, но это была не болезнь… Перед поездкой в Лашев я принял специальный состав, рецепт которого мне давным-давно продал старый алхимик. Он знал о древнем ритуале жрецов языческого бога Солнца, которые… жертвовали собой ради победы над нежитью. Они пили особое зелье и позволяли вампирам укусить себя. Это зелье называется Последний Поцелуй. Если принять его, твоя кровь станет смертельным ядом для любого вампира, даже самого могущественного. Но это зелье неминуемо убьет и тебя самого. Ты найдешь этот рецепт в моем сундуке в штаб-квартире братства в Рейвеноре. Ключ от него тебе отдаст комтур Ольберт. Может быть, однажды это зелье пригодится и тебе в твоей войне. Там же мой дневник. Пусть командоры Высокого Собора прочтут его… потом.
— Сэр, я…я восхищаюсь вами.
— Мной? — Сэр Роберт издал странный звук, похожий на смешок. — Как жаль, что не все думают так же, как ты. Но мне довольно и твоего одобрения. Главное — я умираю фламеньером. Я успел довести до конца свое дело. Иштар больше нет, и я могу умереть спокойно.
— Сэр!
— Не надо плакать, Эвальд. Ты скоро займешь мое место и будешь хорошим фламеньером. Не могу просить тебя даровать мне последнюю милость, а жаль. Комтур Ольберт избавит меня от мучений.
— Сэр, я могу что-нибудь сделать для вас?
— Я хочу предупредить тебя… Эта девушка — ей угрожает опасность. Прости, я… солгал тебе.
— О ком вы, сэр?
— О Домино. Маги братства считают, что у Домино есть все задатки мага Нун-Агефарр, а это значит, что она может повелевать демонами и быть для них проводником в наш мир. Пока эти задатки еще не раскрылись, но со временем растущая сила Домино может причинить много зла. Особенно если до нее дотянутся лапы магистров Суль. Я прошу тебя не оставлять ее. Будь ей опорой и защищай ее. Она верит тебе и любит тебя, так что… Ты сможешь. Я думаю, затем ты и пришел в наш мир, чтобы помочь Домино противостоять проклятию, которое на нее пало. Будь ее ангелом-хранителем и паладином. А если ты увидишь, что Домино все же приняла сторону магистров Суль и уходит на Темную Сторону — поступи как я, подари ей Последний Поцелуй.
— Вы хотите, чтобы я убил Домино? — Я похолодел.
— Я хочу, чтобы ты не позволил ей превратиться в чудовище. Ты самый близкий ей человек, и только ты властен решать ее судьбу.
— Вы пугаете меня, сэр. Я теряю вас и теперь еще и Домино…
— Клянись!
— Сэр, я…
— Клянись, Эвальд!
— Клянусь, — ответил я, опустив глаза.
— Вот и славно, — лицо сэра Роберта просветлело. — Я знал… Слава Матери, она послала мне в конце жизни сына, о котором я мог только мечтать!
— Сэр!
— Когда меня не станет… Ольберт передаст тебе мои сбережения, которые я тебе оставил. Немного, но все, что у меня есть, сынок мой единственный. Все, что у меня…
— Сэр?! Эй, кто-нибудь!
— Выйди, — пожилой жрец схватил меня за руку и оттащил от сэра Роберта, который начал хрипеть. — Не видишь разве, у него агония началась!
Меня подхватили, вывели из комнаты, и дверь за мной закрылась. Потом Ольберт прошел мимо меня в комнату. Вновь хлопнула дверь. В ушах у меня звучало пение, заглушившее хрип умирающего:
— Матерь пресветлая, властительница жизни, светоч правды и заступница за нас перед ликом Вечных — спаси и помилуй, спаси и помилуй, спаси и помилуй!..
Наверное, я стоял на лестнице очень долго. Помню, Суббота что-то спрашивал у меня, но я только качал головой. Молча. Мне нечего было ему сказать. А потом пение прекратилось. Стало тихо и страшно.
Домаш, шатаясь встал из-за стола. Лукас стоял у низа лестницы, скрестив руки на груди. Глаза у него сверкали в полутьме корчмы красными огоньками.