Несмотря на удивительную красоту гор, поход к границам Склавонии был утомительным и трудным путешествием по грязным дорогам. И у Элеоноры появилось множество свободного времени для раздумий, которые лишь усилили ее подозрения относительно тайных намерений брата и его друзей. Во многих отношениях Гуго напоминал ей героев рыцарских романов, упорно преследовавших какое-то таинственное и прекрасное видение. Как выяснилось, Гуго и Готфриду очень нравилась одна героическая поэма, которая называлась «Песнь о походе Карла Великого в Иерусалим». Гуго постоянно читал ее и перечитывал. Несколько раз Элеонора просила дать и ей почитать эту поэму. Гуго обещал, но потом всегда находил какой-то повод, чтобы не давать. Казалось, эта «Песнь», а также какие-то реликвии постоянно поглощали его внимание в те часы, когда он не занимался делами «Бедных братьев» и не принимал участия в советах, проводимых графом Раймундом. Список этих реликвий Элеонора обнаружила чисто случайно. Меморандум, написанный рукой графа Раймунда, ошибочно доставили в ее шатер, а не в шатер Гуго. Она спросила брата, что все это означает, но тот легкомысленно отмахнулся, сказав, что это был просто список священных предметов, с которым он хотел ознакомиться. Так много всяких загадок!
Задрожав от холода, Элеонора плотнее закуталась в шаль. Она чувствовала усталость, ее влекло к узкой кровати, стоявшей в углу шатра, однако она твердо решила раскрыть хотя бы одну тайну. Готовясь к завтрашнему отбытию, Элеонора собрала свои вещи, пожалев при этом, что взяла с собой так много ненужного. Каждый день она одевалась одинаково: льняная сорочка под накидкой из коричневой саржи, подпоясанной кожаным ремешком. Ее голову прикрывал глубокий капюшон, а на ногах были шерстяные чулки и сапоги из бычьей кожи. С собой она носила также короткий колющий меч в ножнах. На этом настоял Гуго. Элеонора уже заканчивала свои приготовления, когда к шатру подошла Имогена в сопровождении Бельтрана. Они шепотом попрощались, и Имогена, отодвинув полог, проскользнула внутрь. При ней, как всегда, был потрепанный кожаный мешок с драгоценным ларцом.
Элеонора улыбнулась. Имогена кивнула и присела над жаровней. Элеонора усилием воли сбросила с себя усталость.
— Ты так резко отозвалась о евреях…
Имогена пожала плечами.
— Но ведь ты же сама придерживаешься, то есть придерживалась еврейской веры.
Имогена резко подняла голову; ее рот беззвучно открылся и закрылся.
— О, не беспокойся, — улыбнулась Элеонора. — Я не собираюсь угрожать тебе, но ты сама об этом рассказала, потому что разговариваешь во сне! В основном это сонное бормотание, однако однажды я услышала, как ты сказала «Шма Исроэль». Ты упомянула имя Рахиль, а иногда ты разговариваешь на языке, которого я не понимаю. — Элеонора подошла к Имогене и присела рядом с ней на корточки. — Пожалуйста, — попросила она. — Не притворяйся. Сейчас это ни к чему. С нами никого нет, и потому нет необходимости говорить то, что принято. Тебе не нужно меня бояться, я ничего плохого тебе не сделаю. Норберт знает?
Имогена кивнула, не сводя своих черных глаз с лица Элеоноры.
— Он знает так много, этот странствующий монах…
— Он был в Константинополе, — ответила Имогена. — Он и Альберик далеко не те, кем кажутся; они что-то ищут.