— Он — клятвопреступник, — прошептал Теодор. — И навсегда останется клятвопреступником.
В конце января Фируз собрал своих домашних и гостей. Сегодня, объявил он, мы будем праздновать чудесное известие, которое мы получили: Ридван, эмир Алеппо, идет нам на помощь с двенадцатитысячным войском, чтобы снять осаду. Эта новость разнеслась по городу как пожар; от радости горожане ликовали и танцевали, а во дворце началось празднество.
— Он сокрушит их! — воскликнул Фируз. — Мы зажмем их между стенами Антиохии и армией Ридвана!
Теодор натужно пытался изобразить радость. Имогена же вышла из комнаты под тем предлогом, что ей стало плохо. Казалось, что «Армия Господа» обречена на уничтожение. Позже вечером они собрались у себя в комнате. Теодор ничем не смог их утешить.
— Мы не можем им помочь, — хрипло прошептал он. — Только молитвами о их спасении.
И они стали ждать. Шли дни. Наконец к ним стали просачиваться новости. Произошло чудо! Очевидно, «Армия Господа» решила сразиться с противником на открытой местности. Оставив лагерь на Адемара и графа Раймунда, Боэмунд вышел с тысячей рыцарей против двенадцати тысяч врагов. Он занял позицию возле Железного моста, расположившись на ровной полоске земли примерно с милю длиной между большим озером и болотом, которое защищало его фланги. Затем Боэмунд перегруппировал свой отряд в шесть когорт и просто стал дожидаться приближения Ридвана. Тот вскоре прибыл с первыми лучами солнца. В лагерь франков галопом проскакали разведчики, громко крича о том, что здесь вот-вот появится неприятель. Боэмунд свирепо заметался по лагерю, пинками заставляя рыцарей проснуться, надеть доспехи и оседлать коней. Потом он приказал своей кавалерии выступать; пять фаланг выстроились в боевой порядок, а шестую Боэмунд оставил в резерве.
Многотысячная армия Ридвана наступала двумя колоннами. Турки ожидали, что франки бросятся в атаку, но они не сделали этого, и у турок не было иного выбора, как атаковать самим, рысью. День был пасмурным, и, как написала позже Элеонора в своих хрониках, отчаянная битва не на жизнь, а на смерть велась в унылом и мрачном месте под холодным суровым небом. Турецкие стрелы со свистом рассекли воздух, однако шеренга франков все равно не сдвинулась с места. То там, то здесь пустели седла на конях, а сами кони в панике пятились назад. Но франки твердо стояли под обстрелом, куплет за куплетом распевая псалмы и храбро встречая смерть, сыпавшуюся на них с неба. Наконец турки рванули во весь опор — и франки, пришпорив своих коней, сделали то же самое, подняв щиты и держа наготове пики. Они врезались в турок и опрокинули первую линию наступавших, которая, откатившись назад, вызвала полное смятение и неразбериху в рядах второго эшелона. После этого Боэмунд ввел в бой шестую фалангу, она обошла поле битвы и врезалась в правый фланг противника. Турок не спасли их быстрые кони. Боэмунд косил их, как крестьянин пшеницу, сначала копьем, а потом и мечом, а за ним неслись его рыцари с развевающимися на ветру розовыми штандартами. Атака франков была разящей и безжалостной. Сверкали мечи, рубя врагов, как нож капусту, сея смерть направо и налево. Турки не выдержали и побежали. Франки бросились за ними в погоню. Смятение и паника в армии Ридвана распространялись, будто волны от камня, брошенного в воду. В конце концов Ридван из Алеппо и его командиры бежали, оставив поле боя Боэмунду и его рыцарям, которые штурмом взяли неприятельский лагерь. Взвились черные знамена анархии и вседозволенности. Пленных не брали. Начались массовые казни. А через день Боэмунд выставил на шестах тысячи отрубленных голов, чтобы их могли созерцать жители города.