«Еще Праслов дал понять, что и с „уголковыми» залутками подсобит, чем сможет, – если сойдемся в главном». Шрам косяком глаз обветривал блатную камеру. Больше всего прикололо, что трубы у рукомойника пребывают на последнем дыхании. Наверное, депутат-непоседа часто на них отжимается, мало ему шведской стенки.
– Ну что, Шрам, охота тебе ввязаться в поножовщину с питерскими паханами, набитыми баксами, обложенными со всех сторон стволами и быками, прикрытыми, как японские церкви, кучей крыш? – торопил гостя с решением хозяин.
Вслух не добавил хозяин, что предлагается ввязаться, имея за спиной списанного авторитета, а ныне зека, Праслова, и эрмитажные списки, с которыми тоже не ясно – динамит это или хлопушка с конфетти?
И тут депутат пригубил наконец мадерки. А то уж Серега грешным делом не отметал вариант, что пойло злой химией закрашено. Что депутат бодягу развел для замыливания зенок, а сам от тоски подрядился борзого пацана Шрама мочкануть.
Однако все равно не стал хлебать из своего стакана Сергей. Поостерегся…
3
– Шрамов из триста девятой опять в гости просится. Наличкой, говорит, заплатит.
– Ишь, разгулялся. – Прапорщик сплюнул размочаленную зубами спичку в пластмассовый стаканчик, где такого добра к концу смены накапливалось преизрядно. – Ишь шустрый. «Трубу» ему отнес?
– Оттуда иду. – Подчиненный, сняв фуражку, провел ладонью по залысине.
– Ишь, гуляка выискался. – Прапор задумался, прапор не спешил. Необычное что-то творится. Ходит человек по камерам, денег не жалеет. Не случалось такого на памяти прапорщика.
– Нам все едино, наличкой или куда. – Прапор не торопился. Необычное-странное-подозрительное потом расхлебывай. Но с другой стороны, платит-пополняет мне хорошо – всем хорошо. Не пустишь, потом тебе же свои укажут – навара нас лишаешь, паря, слишком нажористо живешь, да? Ну так поделись с товарищами по труду.
– Шрамов, говоришь…
Хотя опять же подозрительно, чего это он по гостям разбегался. Прапору в голову забрело воспоминание: детство, книжка с картинками про Винни Пуха. Пух этот с корешем Пятачком по четвергам завсегда шлялись по гостям, всех обходили; кто жил там в этом… как его…
Да, нелегок ты, хлеб старшего.
– Пусть идет. Но, – прапор забросил в рот новую спичину, – ежели опять запросится, – махнул рукой, – иди. Скажешь мне опять, решим…
«Или совета попытать?» – провожая взглядом подчиненного, прапор положил руку на телефонную трубку. Хотя никто не любит, когда дополнительно нагружают. Но с другой стороны…
Глава девятая
ЛАЗАРЕТ
1
– Можно вам задать вопрос?
– Да Бога ради.
Как же не оказать любезность частному лицу, желающему оказать безвозмездную помощь.
– Туберкулезников хватает?
– Спрашиваете! – воскликнул доктор, удивившись столь наивному вопросу.
– А чего ж их в больницу не определяют? Заразная болезнь, потом по городу разносят.
– Тюремная больница у нас, голубчик, одна, вот почему. И она старая, маленькая, тесная. Забита всегда под завязку. Вот пусть соберутся ваши милосердные частные лица, сбросятся и выстроят еще больницу, а лучше сразу две, тогда станет полегче.
– А совсем шклявых, кто в последней стадии, хотя бы для них-то можно топчан найти?
– Их стараемся определять в стационар, – твердо сказал лепила.
– Но, я смотрю, сидят доходяги доходягами, одной ногой в могиле, кашлем душатся. – Шрам маячил в центре смотровой, руки в карманах. Типа, ходить кругами мимо шкафчиков, из которых зек вдруг чего возьмет и сопрет, не следовало. Дубак полезет с острасткой, помешает интересному разговору.
– А вы думаете, они обращаются? – воротя фотокарточку куда-то в сторону, сокрушенно покачал головой доктор. – Сами себе поставить диагноз они не могут. Дохают в камерах, на что-то надеются, непонятно на что.
– Вчера человек один умер, у него тоже был тубик. Вчера утром, помните?
– Да, был вчера один чахоточный.
– У него болезнь в последней стадии или не в последней?
– В последней.
– День до этого я с ним свиданькался. Доходяга, конечно, но встречал я похуже, и то еще долго пыхтели. А тут раз – и кинул человек ласты, в смысле умер. Не похож, он, по-моему, был на того, кто завтра должен умереть.
– А насколько он, по-вашему, должен быть плох? Не знаю, как день назад, но ко мне его привезли в виде мешка с костями. Живот прилипал к спине. А кожа-то… – Поискал глазами. Нашел на столе желтый листок какой-то рекламки, поднял ее, потряс. – Вот такого цвета. Это, батенька, последняя стадия и есть. Когда и в стационаре уже не всех вылечить можно, а уж здесь… Знаете, голубчик, в духоте и тесноте и более крепкие люди могут в одночасье скончаться, мгновенное удушье, и адью, а ваш… кто он вам там… совсем плохой был.
Чем-то особенным прилипла к зрачкам Сереги рекламная малява. Две мыслишки зацепили Шрама. Первая – шкурная. Панас кончился, а ведь недвусмысленно знал Панас, на какой зоне кормил гнус Шрам. И, может быть, даже был в курсах, что с той зоны Шрам в рывок отвалил. Поспрошали бы Панаса любопытные следаки, а потом сверили бы начерпанное дерьмо с личным делом Сереги. И вот уже в проруби всплыла бы неувязочка – по досье Шрам чист перед законом, а тут живой свидетель на такие бумажные слова крест клеит.