— Сделайте это сами. Я могу лишь еще раз предостеречь вас.
— Кто за переговоры, поднимите руку… Явное большинство. Благодарю вас, господа. Нам остается только избрать членов комиссии, которую я предложил бы назвать «комиссией по примирению». Первым кандидатом выдвигаю господина бургомистра Гарайса.
— Отвожу. Дальнейшие выборы, господа, я просил бы провести в другом месте, скажем, в погребке при ратуше. Мне не хочется, чтобы дело, которое я в корне не одобряю, решалось в моем служебном помещении.
— Все ясно, — звучит внятный голос санитарного советника Линау, — раз это не по вкусу господину Гарайсу, нас выгоняют.
— Совершенно верно, господин санитарный советник, выгоняют. Всего хорошего, господа.
Из здания альтхольмского вокзала появляется какой-то крестьянин и идет через площадь к редакции «Хроники». Это рослый, грузный мужчина, он тяжело ступает, опираясь на палку. Не обращая внимания на проезжающие автомашины, он направляется прямо к регулировщику движения.
Остановившись перед полицейским, крестьянин смотрит на него в упор.
— Вахмистр, — говорит он.
Полицейский, полагая, что к нему обращаются за справкой, отзывается: — Слушаю вас.
— Куда мне ее сдать? Вы заберете? — спрашивает крестьянин.
— Кого — ее? Что забрать?
— Как чего?.. Палку! Дубинку! Я слыхал, что нам, крестьянам, велено в Альтхольме сдавать палки.
— Проходите! Нечего меня дурачить.
— А куда девали мою старую палку? — внезапно рассвирепев, спрашивает крестьянин. — Которую отобрали у меня в «кровавый» понедельник? — Его холодные светлые глаза гневно смотрят на рассердившегося полицейского.
— Проходите, я вам сказал.
— Отбираете палки у инвалидов, да? Чтоб они падали на улице? Ну и герои!
Крестьянин топает дальше, в направлении «Хроники». Полицейский сердито смотрит ему вслед.
А в это время в редакции «Хроники» Штуфф и Тредуп опять спорят друг с другом.
— Ты, Макс, помешался на своем Гарайсе. Да ведь он худший из них всех.
— Немудрено, что он не пылает к тебе любовью, раз ты так на него наскакиваешь. Между прочим, еще не доказано, что статью в «Фольксцайтунг» написал он.
— Конечно, он. Упрекать меня, что я сам фабрикую «письма читателей»! А разве редактор «Хроники» не принадлежит к ее читателям?
— Ну уж настоящим-то «письмом» это не было, а, Штуфф?..
— Какое его собачье дело! Кроме всего мы оказались правы. Бойкот налицо, и турнир отменен… Да, войдите!
Дверь в экспедицию открыта, но секретарши там, по обыкновению, нет. У барьера стоит рослый мужчина, по виду — крестьянин. Штуфф выходит к нему.
— Здравствуйте. Что вам угодно?
— Я крестьянин Кединг из села Каролиненхорст. Это вы пишете газету?
— Да, я.
— Как вас звать?
— Штуфф. Герман Штуфф.
— Значит, тот самый. А то я было подумал, что попал в «Нахрихтен».
— Нет, здесь «Хроника».
— Ага, значит, все верно. — Пауза. Крестьянин кладет свою палку на барьер. — Вот палка, про которую сказано в казенном донесении.
— Да? — удивляется Штуфф.
— Так вы же сами напечатали! В донесении, мол, сказано, что палка семь сантиметров толщиной, что она, мол, опасное оружие.
— И вам ее вернули?
— Куда там. Это вторая… Как думаете, сколько во мне весу?
Штуфф прикидывает: — Килограммов сто двадцать пять.
— Сто тридцать. И прострел у меня. Могу ли я ходить с магазинной тросточкой? «Опасное оружие»… Курам на смех!
— Вот именно.
— Однако вы его напечатали.
— Я поместил официальное сообщение. Но я напечатал и кое-что другое.
— Верно. А теперь напечатайте еще. Одно письмецо. От читателя, и чтобы фамилия моя полностью. Вот тут она написана.
Это открытое письмо муниципалитету Альтхольма с требованием в недельный срок уволить отягченного преступлением старшего инспектора полиции и отягченного преступлением бургомистра Гарайса. В противном случае сельские хозяева примут свои меры. «От имени многих сельских хозяев крестьянин Кединг из Каролиненхорста».
Штуфф в нерешительности: — Малость резковато, а?
— Черт подери! А не резковато было, когда шуповцы у меня, калеки, вырвали палку и я растянулся во всю длину?
К плечу Штуффа прислоняется Тредуп и шепчет: — То, что надо. Сможешь доказать Гарайсу и «Фольксцайтунг», что письма от читателей подлинные.
— А это что за человек? — спрашивает крестьянин Кединг.