— Это, некоторым образом, мой писарь-батрак, — отвечает Штуфф.
Крестьянин, насупив мохнатые брови, пристально разглядывает то одного, то другого. Затем неожиданно рявкает: — А ну-ка, верните мою бумажку, пачкуны! Видать, вы такие же говнюки, как и те.
Грохнув дверьми, он покидает редакцию. Штуфф озадаченно щурится сквозь пенсне.
— Не понравился ты ему со своим «писарем-батраком», — говорит Тредуп.
— Мужик что надо. Это он твои фотоснимки учуял, Макс.
— Брось ты, при чем тут…
В дверь входит Браун — «Текстильные товары».
— Что это за бешеный от вас выскочил?
Штуфф осторожен: — Да тут один крестьянин был. Теперь сюда много крестьян заходит.
— У вас найдется для меня минут пять времени, господин Штуфф? Мне нужно вам кое-что сообщить.
— Вообще-то времени у меня нет, но для вас… Входите, располагайтесь. Тредуп, зайди, может, объявление отвалится.
Коммерсант Браун с достоинством усаживается, вид у него очень важный. Это низенький, юркий человечек; в данную минуту он настолько проникся важностью возложенной на него миссии, что не удостаивает своего приятеля Тредупа даже взглядом.
— Имею вам сообщить, господин Штуфф, что принято решение: пресса временно прекращает всякие публикации о крестьянском деле.
Штуфф настолько ошеломлен, что ничего кроме «Вот как» произнести не в силах.
— Да, народ слишком взволнован. Народу нужно дать успокоиться.
— Позвольте узнать, господин Браун, кто же, собственно, принял такое решение о моей газете?
— Дорогой господин Штуфф, ведь мы так давно знакомы. Я прилежно помещаю у вас объявления. Надеюсь, вы не обиделись?
— Мне хочется знать, кто так решил о моей газете. Не Гарайс ли?
— Нет, как раз не Гарайс. Мы были у него, и он выступал за борьбу с крестьянами. Но мы этого не хотим.
— Конечно, нет.
— Мы образовали комиссию по примирению, которая должна помирить город с крестьянами, и решили, что покамест ничего против крестьян писать не следует. Прежде всего надо, чтобы все успокоилось.
Штуфф снимает пенсне и тщательно протирает его носовым платком. Потом надевает и печально-задумчиво смотрит на собеседника.
— Господин Браун, вы ведь хорошо слышите?
— Да вроде, — осторожно говорит коммерсант.
— И вы не считаете меня круглым идиотом?
— Что вы, господин Штуфф…
— Да или нет?
— Разумеется, нет. Дорогой господин Штуфф…
— Вы слышали, о чем я вас спросил перед этим? Вы меня поняли?.. Я хочу знать, кто это «мы»? «Мы» образовали комиссию, «мы» решили… То, что один из «мы» — Франц Браун, — «Текстильные товары, продажа оптом и в розницу», — это мы раскусили, но ведь комиссия не состоит из вас одного?..
— Дорогой господин Штуфф, нельзя ли поговорить спокойно? Вы меня огорчаете. Ведь в конце концов вас не пригласили, а совещание было конфиденциальным. Даже не знаю, имею ли я право называть фамилии.
— Неужели? И вы настолько наивны, что думаете, будто я после ваших слов изменю рубрику новостей в моей газете?
— Откровенно говоря, я настолько наивен. Если вам угодно говорить в таком духе, пожалуйста. Вам придется изменить свою рубрику.
Любезность Штуффа растет с каждой минутой. В его голосе звучит какая-то озабоченность: — Неужели? А вы хорошо помните, где находится дверь, через которую вы вошли?
— Вы измените ее, потому что за вас поручились. Да, заявляю вам прямо: ваш коллега, господин Хайнсиус, обещал нам, что вы будете молчать.
Тишина. Долгая тишина.
— Так.
Штуфф резко поднимается и идет к окну. Стоит, повернувшись спиной к Брауну и Тредупу.
— Так.
Браун, мягко, но настойчиво: — Дорогой господин Штуфф, мне очень жаль… Мы же понимаем. Хайнсиус нам рассказал совершенно конфиденциально… Я не в обиде на вас за то, что вы сказали… Я буду и впредь помещать у вас объявления…
— Мне кажется, вам лучше уйти, господин Браун, — говорит Тредуп.
Коммерсант медлит: — Хотелось бы услышать ваше согласие, обязывающее согласие.
— А для чего оно вам, ведь Хайнсиус поручился?
Штуфф оборачивается с багровым лицом: — Макс, гони его вон! Выбрось этого слизняка! Не то я за себя не ручаюсь.
Браун, уже надев шляпу, степенно: — Благодарю, господин Штуфф, я уйду сам. И почему именно вы так себя ведете? Ведь я тоже мог бы сказать об одном «читательском письме», написанном от моего имени…
Высказавшись, он уходит.
Штуфф молчит, выпучив глаза. Затем, обращаясь к Тредупу: — Самое смешное в жизни, что иные подлости рано или поздно кое-кому выходят боком, например, мне… Да включи же ты радио! Из Берлина грамзаписи передают… Нет, стой, я буду звонить. И выйди отсюда, не хочу, чтобы слышали, как меня мордовать станут.