В экспедиции Тредуп обнаруживает фройляйн Хайнце.
— Скажите, крошка, где может быть Венк?
— Спросите его лучше сами.
Тредуп делает общеизвестный жест, щелкая себя пальцем по горлу: — Это?
— О господи, возможно.
— Вы, детка, чем-то огорчены?
Фройляйн Клара Хайнце неожиданно вспыхивает: — А что? Если вы устраиваете такие подлости!
— Мы? Какие подлости, кому?
— Крестьянам, кому же еще!
— Но, Клархен, вам-то какое дело до крестьян?
— А вот такое. Мой парень ходил в земледельческий техникум, а теперь вдруг должен уехать домой.
— Бедняжка! Нет, серьезно, в самом деле, мне вас жалко! Ну постарайтесь утешиться, ведь вокруг столько симпатичных мужчин, да и городские легче раскошеливаются.
— Господи, разве в деньгах дело?
— О боже, любовь! Вашего сердца коснулась настоящая, серьезная любовь! Не горюйте по крестьянину, он наверняка сделал бы вам ребенка.
— Не ваша забота, уж я как-нибудь слежу за этим. И вообще, господин Тредуп, вы стали омерзительным после того, как вернулись из тюрьмы.
Тредуп вдруг смутился, пропала вся его развязность.
— Да? — спрашивает он робко.
— Раньше вы тоже говорили мне гадости. Но тогда вы понимали, что человек может замараться, может наделать массу грязных дел и все-таки остаться порядочным.
— А теперь?
— Сами знаете, какой вы. Вчера вечером я вас видела, да и вы меня заметили, хотя и пьяны были вдрызг. И с такой бабой связались, тьфу! А ведь у вас такая симпатичная жена!
— Милочка…
— Для вас я не милочка. Можете называть так своих баб. Косую Элли, потаскуху!
— Я точно знаю, что и вы…
— Да, и я! Проживи-ка на пятьдесят марок в месяц — и оденься, и поешь, и за жилье заплати… вот после двадцатого числа и подыскиваешь себе одного, другого… Очень грустно, что ни один из вас не наберется смелости и не скажет Гебхардту про мое положение, что нельзя же так… А вы меня сравниваете с этой распутницей, с косой Элли, которая шляется со всеми подряд и каждые два месяца ложится в больницу…
Штуфф зовет: — Тредуп, иди-ка сюда.
Тредуп косится на Клару: — Потом поговорим…
— Идите уж. С меня хватит.
У Штуффа зарумянились щечки: — Я докопался, Макс, выудил из Гебхардта. Они действительно создали комиссию. Хотят помирить нас с крестьянами. Ну, скажу тебе, будут дела!
— А мы?
— Нам велено помалкивать. Шеф сам мне сказал: до контрприказа ничего не помещать.
— Ну а если у Гарайса взорвется бомба?
Штуфф пристально смотрит на него: — Ты тоже об этом подумал? Н-да, если бы да кабы. Я бы ему, борову, этого пожелал. — Он проводит ладонью по лбу. — Чепуха. Бомбы кончились. Нет больше бомбометчиков… Вот что: хорошо бы заполучить письмо того мужика, как его, Кединга…
— Ну?
— Полсотни не пожалел бы.
— Зачем? Ведь печатать же нельзя.
— А я им все равно испорчу обедню. Чтобы эта гнида, текстильщик Браун, не радовался. Вот если бы Кединг подал как объявление, а? Ведь шеф запретил «письма читателей», но объявления-то мы не можем отклонять?
— Не можем. — Пауза. Тредуп говорит громче: — Да. — Опять пауза. — Сколько ты сказал? Сотню марок?
— Не возражаю.
— Дай мне двадцать авансом.
Вынув кредитку из бумажника, Штуфф разглядывает ее. Затем ручкой малюет в уголке крестик.
— Держи. Двадцать в счет платежа.
Тредуп ухмыляется: — Мог бы и не малевать крестик. Ведь знаешь, что получишь обратно.
Штуфф не слушает: — Крестьяне предпочитают пить у «Тетушки Лизхен», в задней комнате.
— Хотел бы я знать, — ворчит Тредуп, — почему я все время должен убирать за тобой навоз.
— Потому, что ты жаден до денег, мой мальчик. Вот когда разбогатеешь, тогда и за тобой будут убирать… Ты там поосторожнее, крестьяне к тебе не очень-то.
— Привет, камрад.
Штуфф смотрит ему вслед.
— Пора с этим кончать. Так и быть, последний раз. Точка.
Он включает радио.
Его трогают за плечо.
— Вот.
Тредуп кладет на письменный стол «Открытое письмо» крестьянина Кединга и двадцать марок. По десятке.
Штуфф, выпучив глаза, смотрит на письмо и деньги, потом на Тредупа. Тот бледен.
— Можешь давать присягу, что с объявлением все в порядке, — бормочет Тредуп.
— Трусы — самые большие храбрецы, — медленно говорит Штуфф. — Трудно было?
— Часа два проторчал во дворе, оттуда через окно все видно. Ждал, пока налижется как следует. Потом поддерживал его, когда он блевал. Письмо так и лежало в наружном кармане.