— Почему позор? Все говорят «позор, позор», а в чем дело?..
— Слушайте: сбор назначили на восемь. Наши, человек двадцать, явились уже без четверти. Вдруг видим, подходят коммунисты, человек триста, с фанфарами. Останавливаются возле «Тухера». Их вожак, Маттиз, чего-то говорит…
— Он крикнул: бей нацистов! — перебивает второй юнец.
— Они, значит, кинулись все по коридору, к залу. Слышим, вдруг страшный топот, ничего не понимаем. Мы-то с товарищем, — вот с ним, — стояли у двери в зал, собирали входную плату… Ну, подходит первый, я ему говорю: «Двадцать пять пфеннигов», а он как даст кулаком по тарелке, снизу, все деньги и разлетелись. Я ему — в челюсть. Ну, тут на меня десяток их навалилось. Когда я очухался, вся их банда уже в зале горланила…
— Мне тоже досталось…
— Ну? А дальше?
— Всех наших, кто был в зале, побили. Троим или четверым удалось удрать через сцену, они и позвонили в ратушу. Явилась полиция. Как только она вошла в зал, коммунисты вышли через другую дверь, собрались вон там, у деревьев, и вот — проводят свое собрание. — Юнец глотает комок.
— Под защитой полиции! — с яростью восклицает он.
— А вы где заседаете? В зале? — спрашивает Тредуп.
— Кому же там заседать? Сами видите, полиция все оцепила, никому к нам не пройти! Да и бургомистр запретил наше собрание.
— Запретил?!
— Да. Уму непостижимо, не правда ли? Тем бандитам можно. Им ничего не будет. А нам…
— Извините, одну минутку, — перебивает его Тредуп. — Сейчас все выясню, свяжусь и с бургомистром… Ваше собрание обязаны разрешить…
Тредуп подбегает к ассистенту сыскной полиции Пардуцке: — Господин Пардуцке, вы не скажете, где сейчас бургомистр?
— А где ему быть? Конечно, в ратуше, в караулке. Ему там хорошо, не стыдно, стыдиться должен наш брат.
— Но почему?
— Почему, почему… Вот Штуфф, молодой человек, не стал бы спрашивать почему! Все и так понятно. Этот склочник Маттиз, которого немедля следовало бы арестовать за нападение и кражу, горлопанит вовсю, а мы тут патрулируй, чтобы ему никто не мешал.
— Но почему все так? Господин Пардуцке, я ничего не понимаю…
— Охотно верю. Спросите лучше вашего приятеля Фрерксена. Вон он, выступает как пава, а толку никакого.
Тредуп кидается к Фрерксену: — Господин старший инспектор, не объясните ли мне… Я представляю «Хронику», вместо господина Штуффа. Ничего не могу понять…
Старший инспектор Фрерксен учтиво прикладывает два пальца к козырьку: — Добрый вечер, господин Тредуп. Вы представляете «Хронику»? Это кстати, значит, можем надеяться на беспристрастное освещение… Ситуация ясна. Там… национал-социалисты. Здесь… коммунисты. Посередке мы, полиция. Не даем им сойтись и передраться.
— Но коммунисты совершили налет, как я слышал?
— Это еще не выяснено. А производить расследование мы сейчас, естественно, не можем.
— Однако собрание нацистов запрещено?
— Только временно. Может, еще на четверть часа. В общем, мы слишком слабы, господин Тредуп. У меня здесь тридцать человек. Что я могу сделать? С минуты на минуту прибудет шупо из Штольпе. Тогда мы распустим коммунистов и разрешим собрание нацистов.
Он любезно смотрит на Тредупа.
Тот повержен: — Думаю, это совершенно правильно. Конечно, с тридцатью человеками вы не можете…
— Исключено.
— Вы не скажете, где сейчас господин бургомистр? Возможно, он даст мне какие-либо указания?
— Господин бургомистр в караульном помещении, в ратуше, — четко отвечает Фрерксен.
— Как вы полагаете, стоит мне к нему сходить?
— О, почему бы нет? — сдержанно говорит Фрерксен. — Конечно, сходите. А сейчас прошу меня извинить: служба.
И старший инспектор опять начинает мерно прохаживаться точно по середине проезжей части между двух враждующих партий.
В вестибюле ратуши тускло светится единственная лампочка.
Тредуп, напрягая зрение, находит дверь со знакомой дощечкой: «Полицейский участок. Вход воспрещен».
Он стучит. Никто не отзывается.
Стучит второй раз. Опять тишина.
Он осторожно открывает дверь.
В помещении тоже тускло, пыльно, пусто. Но Гарайс здесь. Он сидит на столе, упершись ногами в койку, в сером драповом пальто и низко надвинутой на лоб шляпе.
Перед ним стоит какой-то человек, по виду рабочий, и, энергично жестикулируя, быстро говорит.
Гарайс поднял голову, мельком оглядывает газетчика.
— А, господин Тредуп, чем обязан? Я занят. — И, возвращаясь к прерванному разговору, продолжает: — Пойми, товарищ, ну что я могу поделать? Не бросаться же мне с горсточкой моих людишек на коммунистов.